На следующий день была суббота, и когда раздался звонок, призывавший к завтраку, Милли не появилась.

Мейбл, которая всегда первой приходила в столовую ради утренних молитв, беспокойно ерзала в окружении кофейных чашек и часто оглядывалась на дверь, но шли минуты и один за другим за стол садились мужчины – вначале Перси, за ним – Фред, а затем и Дик, – а невестка все не появлялась Они покончили с овсянкой и принялись за сосиски, однако невестки все не было.

Опаздывает, должно быть. По лицам сидевших за столом медленной волной прокатилось облегчение, когда Мейбл полушепотом проговорила:

– Она опаздывает.

Головы всех присутствующих старательно склонились над тарелками и замерли в безмолвном ожидании, будто опасались, как бы не подслушала эти слова судьба и не перенесла тотчас Милли в столовую.

Но минуты текли, и ничего не происходило. Все вздохнули свободнее. Никто не хотел видеть гостью за завтраком, даже мальчики, которые чувствовали, что их бледная, одетая в черное тетушка не слишком хорошо сочетается с сосисками, а Фред, занятый собственной порцией, находил, что чем дольше задерживается Милли у себя в спальне, тем вкуснее становится еда. Да и Мейбл в конце концов приободрилась, почти повеселела.

И действительно: она все время молитвы с тревогой поглядывала на дверь, на случай если Милли появится прежде, чем они закончат, ведь невестка всегда была старательной и послушной. В первый свой день она появлялась там, где ей следовало быть, если не точно ко времени, то за минуту или две до назначенного, и теперь Мейбл опасалась, что та, возможно, в своем рвении не доставлять беспокойства в мелочах, коли уж доставила столько хлопот в делах куда более существенных, постарается быть сверхпунктуальной за завтраком и явится в столовую прямо посреди молитвы.

Хозяйка дома отчаянно не желала видеть гостью за молитвами. Она сбивчиво выпаливала их скороговоркой и осмеливалась вдохнуть, лишь когда закрывали Библию и подавали овсянку. Как бы стала она молиться в присутствии Милли? Довольно и того, что рядом стоял дворецкий, но тот по крайней мере слыл человеком добродетельным. При появлении Милли среди враждебных слуг с каменными лицами у Мейбл замерли бы на губах все молитвы. Она пыталась заставить невестку остаться утром в постели, спрашивала накануне вечером, когда провожала в спальню, не хочет ли она, чтобы завтрак подали ей в комнату, но та, похоже, растеряла и всю свою деликатность вместе с добродетелью – ту знаменитую деликатность, о которой так много говорили, – и говорила, что предпочла бы спуститься к завтраку в столовую. Должно быть, вбила себе в голову, что так доставит меньше беспокойства, решила Мейбл, хотя больше всего беспокойства было как раз оттого, что Милли расхаживала по дому, заговаривала с мальчиками, а все вокруг должны притворяться!

Постель, без сомнения, самое подходящее место для нее, думала Мейбл, наливая себе кофе и прислушиваясь, не раздаются ли в холле приближающиеся шаги. Хотя бы на время легкое недомогание – вот что ей следовало бы почувствовать, рассуждала Мейбл, ничего серьезного, разумеется, и все же достаточно, чтобы оставаться у себя в спальне всю следующую неделю или около того. Это почти ее долг: ведь она только что овдовела по вине ужасного происшествия, – и неудивительно, что здоровье ее вконец расстроилось. Этого люди и ждут от нее, все сочтут подобное поведение естественным, а если болезнь затянется на весь месяц пребывания в их доме, тогда Мейбл, вместо того чтобы чувствовать себя несчастнейшей из всей семьи, оттого что пришлось первой принимать у себя невестку, окажется самой счастливой и удачливой. Разве это не лучший способ пережить визит, любой визит? – рассуждала Мейбл, которая не отличалась радушием и всегда крайне неохотно принимала гостей. Когда гостья остается в постели, что может быть приятнее? В этом случае никто не увидит ее, кроме горничных и самой хозяйки. Перси удастся уберечь от пагубного влияния, Фреду не придется утомлять себя разговорами, а дворецкому – прислуживать грешнице.

И словно в ответ на ее невысказанное пожелание, дворецкий, который за завтраком лишь временами зависал над ее стулом, но не маячил позади, подошел с запиской от миссис Эрнест, переданной старшей горничной. В записке говорилось, что миссис Эрнест очень сожалеет и просит ее извинить, но сильная головная боль помешала ей спуститься к завтраку.

В самом деле? «О, аллилуйя, слава тебе господи!» – пропела про себя Мейбл.

Фред был сама сердечность, воскликнув:

– Конечно, конечно!

Потянувшись через стоявшие перед ним блюда к маслу и подцепив ножом кусочек, он добавил: – Лучше всего оставаться в постели, когда вы… когда вы не… Передайте, Смит, что все мы счастл… что все мы очень рады… я хочу сказать: мы глубоко огорчены, жаль это слышать. Нет, погодите минутку. Мейбл, сходи узнай, не нужно ли чего-нибудь Милли. Позаботься о ней, уложи, подоткни одеяло, скажи, чтобы берегла себя. Спасибо, Смит, – отпустил он кивком дворецкого и снова обратился к жене, чья радость уже угасла при мысли, что придется идти и подтыкать одеяло Милли: – А ты могла бы спросить, куда она положила эту тысячу фунтов.

– Какую тысячу фунтов? – встрепенулся Перси, подняв голову от тарелки.

– Наследство твоей тети, – коротко отозвался Фред, уже жалея, что упомянул о деньгах при сыновьях. Одно ведет к другому, а когда речь заходит о Милли, все звучит чертовски неприятно.

– Я думал, нет никакого наследства. Вчера вечером ты сказал…

– Передай-ка мне джем, – распорядился отец.

– Но как ей удалось так быстро получить деньги? – не унимался Перси. – Я думал…

– Ну да, ты думал, не сомневаюсь, – перебил его отец, отмахнувшись ложечкой для джема, и повернулся к жене. – Деньги где-то у нее в комнате. Не годится, чтобы они валялись там до понедельника, скажи ей. Спроси, нельзя ли мне положить их в сейф.

– Но, Фред, думаешь, мне стоит говорить об этом, когда у нее болит голова? – нерешительно возразила Мейбл, рассудив, что беседовать с Милли о делах – задача Фреда, а свою часть работы она выполнила, и даже больше того. – Не представляю, как бы я стала беспокоить ее подобными разговорами, когда она неважно себя чувствует.

– Тогда иди и осмотри комнату, выясни сама, где деньги.

– Ох, Фред, – слабо запротестовала Мейбл.

– Несправедливо по отношению к слугам держать такую крупную сумму в спальне женщины, – отрезал муж. – Этим мы лишь искушаем их. Вдобавок пойдут разговоры, и нас еще, чего доброго, ограбят, помяни мое слово.

– Боже милостивый! – вскричала Мейбл, панически боявшаяся грабителей, и тотчас поспешила в отделанную красным деревом спальню.

Но когда она пришла, постучала и, не дождавшись ответа, открыла дверь, то обнаружила, что Милли спит или делает вид, что спит: во всяком случае, глаза ее были закрыты и не открылись на шум отворившейся двери.

– Милли, – робко позвала Мейбл.

Ответа не последовало, и она, решив, что та спит, постояла на пороге в растерянности, потом все же спустилась в столовую и объявила, что Милли спит.

– Так надо разбудить ее, – приказал Фред. – Мне нужно успеть на поезд в десять пятнадцать, а перед уходом я должен запереть деньги в сейф.

– Но как же я ее разбужу, если у нее болит голова? – возразила Мейбл, и сыновья ее поддержали, однако Фред уже принял решение и остался непреклонен.

Строго оглядев стол, он потребовал, чтобы семья предоставила ему судить о том, что делать и как. Он не намерен рисковать и не позволит, чтобы в его доме пропала тысяча фунтов только лишь потому, что женщина задремала и все решили, что не стоит ее беспокоить, вдобавок ему необходимо успеть на поезд. Мейбл следовало сейчас же подняться к Милли, и та, вынужденная повиноваться, когда Фред говорил с ней подобным тоном, послушно отправилась выполнять приказание.

Но когда, открыв дверь во второй раз, она обнаружила ту же картину – Милли лежала с закрытыми глазами и, несомненно, спала, – здесь, вдали от строгого лица и окриков Фреда, в душе Мейбл зашевелился протест, и вместо того чтобы разбудить невестку или, следуя указаниям мужа, воспользоваться ее беспомощностью и осмотреть ее вещи, она бесшумно, на цыпочках, пересекла комнату, подошла к креслу у камина, уселась поудобнее и принялась ждать.

Тут тихо и безопасно, решила Мейбл; эта комната – единственное место в доме, куда Фред не мог войти без разрешения. Еще будет время узнать насчет денег, когда он приедет домой на обед, то есть на ленч, поправила она себя. Сегодня суббота: он едва успеет уехать, как уже вернется, – а к тому времени Милли проснется, возможно, даже встанет и оденется, так что Фред сможет сам поговорить с ней о деньгах. Спешить некуда. Грабители не появятся до темноты, а горничные не поддадутся искушению, если кто-то будет сидеть в комнате. Не стоило Фреду беспокоиться по пустякам – это просто нелепо, размышляла Мейбл.

В своем безопасном пристанище она чувствовала себя храбрее с каждой минутой. Накануне Фред даже словом не обмолвился о проклятых деньгах, они всю ночь пролежали где-то в комнате Милли, а он даже не упомянул о них. Значит, ничего страшного не случится, если они пролежат чуть дольше на прежнем месте, где бы они ни лежали, нет здесь никакой ужасной опасности или риска.

Она останется тут, пока не отойдет поезд Фреда. Мейбл знала, что в доме нет другой двери, которую она могла бы закрыть перед ним, кроме этой. Оказалось, что ослушаться Фреда куда проще там, где ему до нее не добраться. Потом, если он очень рассвирепеет, она сможет сказать, что состояние Милли требовало ее присутствия.

Бедняжка Милли. Пускай поспит. В последнее время ей не до веселья, подумала Мейбл. Благодарность за то, что невестка остается в постели, смягчила ее сердце. Должно быть, ужасно осознавать, что все уверены в ее виновности. Зачем она вернулась? Мейбл на ее месте ни за что бы не вернулась, это уж точно, у нее бы наглости не хватило, тем более с тысячей фунтов в кармане. Ей следовало бы уехать к своей сестрице. Два сапога пара…

Но так ли это? Разглядывая Милли со своего кресла у камина, Мейбл поймала себя на мысли, что в эту минуту могла бы принять невестку за примерную школьницу: ее расплывшуюся фигуру скрывали простыни, светлые волосы, заплетенные в две толстых косы, свисали по сторонам гладкого лица. Лицо самой Мейбл изрезали морщины, хотя она была всего двумя годами старше Милли, и все же куда лучше быть морщинистой, нежели порочной, подумала Мейбл. Возможно, постаревшее лицо как-то связано с добродетелью: либо у вас есть и то и другое, либо ничего, сказала она себе, глядя на Милли, готовая в тот же миг отвернуться, стоит лишь дрогнуть этим застывшим ресницам. После несчастья, случившегося с Эрнестом, у Мейбл не было возможности как следует разглядеть Милли, и сказать по правде, призналась она себе, словно открыто разговаривала с невесткой, у нее нет никакого права выглядеть хорошо, будто никакая она не грешница. Это так все усложняет: трудно быть уверенной, а не быть – крайне тягостно, потому что стоит только представить, что…

Ну-ну, не могут же все ошибаться, вся семья и прежде всего Эрнест, напомнила себе Мейбл. И все же… Она опять заколебалась: что, если они ошиблись?

Она вздрогнула, ибо Милли вдруг открыла глаза и заметила, что Мейбл на нее смотрит.

– О, ты проснулась, – смущенно пролепетала Мейбл, поднялась и подошла к постели.

Милли вытянула вялую руку и прошептала, подняв усталые глаза к склоненному над ней лицу:

– Ты не против, если я не пойду вниз?

Мейбл взяла ее за руку. А что было делать?

– Нет, конечно. Мы довольны… то есть, я хотела сказать, ты вольна поступать как хочешь.

– Вы так добры, – тихо пробормотала Милли. – Прямо ужасно, ужасно добры… – Веки ее опустились, словно налились тяжестью и уже не открывались, рука выскользнула из пальцев Мейбл и упала на одеяло. – У меня страшно болит голова.

– Понимаю! – с жаром воскликнула Мейбл, будто хотела похвалить Милли за благопристойность. – Я хочу сказать, – прибавила она немного сконфуженно, смущенная собственным тоном, – вполне естественно, что ты страдаешь от головной боли после… после всего.

Милли ничего не ответила на это, только лежала, безжизненная, недвижимая, с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом, беспомощная, измученная усталостью.

Мейбл стояла и смотрела на нее. Неужели она действительно заболела? Может, следует позвать врача? Конечно, если Милли понадобится доктор, это произведет хорошее впечатление, но что, если у нее поднимется жар и она разговорится с врачом – люди в лихорадке бывают порой излишне разговорчивыми, – решит облегчить душу и выложит все, что, должно быть, обременяет ее совесть? Это будет ужасно. Нет, нельзя допустить, чтобы она так сильно разболелась. Пусть спокойно лежит здесь и отдыхает, Мейбл сама о ней позаботится. Она чувствовала, что готова усердно, с искренней сердечностью ухаживать за Милли, лишь бы та оставалась в постели и не попадалась никому на глаза, лишь бы ей не становилось ни хуже, ни лучше до тех пор, пока не придет время отправиться с визитом в другой дом.

– Ты поправишься быстрее, если останешься в постели, – проговорила Мейбл, стараясь, чтобы голос не звучал слишком напористо.

– А можно? – спросила Милли, не открывая глаз. Голова действительно болела так, что того и гляди лопнет.

– Ну конечно! – В голосе Мейбл было столько убежденности, что Милли на мгновение приоткрыла глаза и подняла на нее затуманенный взгляд.

Опять сомкнув веки, она отвернулась к стене и что-то пробормотла.

– Что ты сказала? – склонившись над кроватью, спросила Мейбл, но Милли, казалось, уже провалилась в сон.

Подождав еще минутку: должно быть, Фред к этому времени уже ушел, торопясь успеть на поезд, – она на цыпочках вышла из комнаты и тотчас принялась раздавать указания, чтобы приготовили побольше мясного бульона и ячменного отвара.

Десять дней Милли действительно нездоровилось, но, к счастью, ее состояние не внушало опасения: лихорадки не было, как и бреда, чтобы выболтать секреты, – так что можно смело посылать за доктором. Однако от сиделки Мейбл решительно отказалась, рассудив, что это слишком опасно, больные часто откровенничают с сиделками и с легкостью говорят лишнее. Ей сразу припомнилось, как она сама во время родов выболтала столько глубоко личных и совершенно неподобающих подробностей о Фреде, что при мысли об этом ее до сих пор бросало в жар. Нет, Мейбл сама будет ухаживать за невесткой, и с превеликой радостью, ибо Милли в ее нынешнем вялом сонном состоянии вовсе не вызывает тревоги, так что можно не беспокоиться ни о Фреде, ни о мальчиках. Приятно сознавать, что она преспокойно лежит в постели и никто, кроме доктора и самой Мейбл, до нее не доберется.

Доктор сообщил, что опасался подобного кризиса после перенесенного потрясения, и прописал больной покой и укрепляющие средства. В общем, все сложилось именно так, как и хотела Мейбл. Она не уставала благодарить судьбу, а Фред был таким милым и ласковым, даже несколько раз назвал ее старушкой, а для него это высшая форма похвалы, хотя его и тревожило, что невозможно завладеть той тысячей фунтов.

– Нужно подождать, – успокоила его Мейбл.

В последние дни она наконец почувствовала себя по-настоящему важной фигурой, а поскольку невозможно не привязаться к тому, кого купаешь и кормишь, к концу недели Мейбл начала относиться к Милли с нежностью и решила, что бедняжку незаслуженно обидели, а затем и вовсе обнаружила у себя склонность именовать покойного брата Фреда не иначе как «этот Эрнест».

Однажды она назвала его так в присутствии невестки и золовки, Эдит и Мод, которые вместе с остальными женщинами семейства теперь часто заходили к ней узнать, как идут дела, поскольку уже не опасались, что ненароком столкнутся с Милли. Слова эти вырвались у Мейбл сами собой, как нередко случалось с ней и прежде – мысли не задерживались у нее в голове, – и обе родственницы в недоумении воззрились на нее.

– Мейбл, ты непозволительно отзываешься о моем бедном брате, – процедила Мод после некоторого молчания.

– Милли и тебя обвела вокруг пальца, – объявила Эдит, и уголки ее тонких губ сурово опустились.

Ее слова вызвалы у Мейбл вспышку негодования, но она не нашлась с ответом, поскольку была не из тех, кому сразу приходит в голову именно то, что нужно.

И все же Эдит оказалась права – к концу следующей недели Мейбл убедилась в этом на собственном горьком опыте. Как Милли только могла, после того как она столько с ней нянчилась, поистине преданно ухаживала за ней? – спрашивала себя Мейбл. Казалось, Милли в ее руках – сущий младенец, и благодарный причем. Нет, никогда, никогда больше никому она не поверит, а что до бедного Эрнеста…

Все случилось в конце второй недели. Милли пошли на пользу покой и мясной бульон (на самом деле, напомнила себе Мейбл, невестка поправилась исключительно благодаря ее доброте). Конечно, Милли оставалась вялой и равнодушной ко всему, но ей определенно стало лучше. Доктор сказал, что она может вставать, но ходить понемногу, побольше отдыхать, чтобы набираться сил. Как только Фред это услышал, то сразу же пожелала навестить гостью. Чутье подсказывало Мейбл, вспоминала она потом, что выглядит это странно. Почему бы Фреду не дождаться, когда Милли сама спустится в гостиную? Но он все твердил, что для него крайне важно увидеться с Милли и поговорить о делах, так что в конце концов Мейбл уступила. Дела! Сколько жен, думала потом Мейбл, слышали это слово, когда их мужья потакали своим слабостям, подобно Фреду, которого она уличила? Потом-то она припомнила, каким он стал нетерпеливым, беспокойным, как он то и дело спрашивал, когда Милли начнет вставать, вечно притворялся, будто у него к ней деловой разговор. Дела! Мейбл чувствовала, что никогда больше не поверит ему, если он снова заговорит с ней о делах.

– Тебе нельзя, – возразила она вначале, когда Фред захотел подняться к Милли (тогда Мейбл еще ощущала себя властной и значительной, поскольку единолично распоряжалась невесткой). – Что за нелепая мысль?

– Но почему нет? Она ведь одета, не так ли?

– Ты не можешь войти в спальню Милли, Фред. Это неприлично.

– Неприлично? С какой стати? Ведь я не какой-нибудь там… а ее деверь, так что не глупи, Мейбл.

Тогда-то Мейбл и засомневалась, несмотря на дурное предчувствие. Может, Фред прав, а она ведет себя глупо? В конце концов, Милли полностью одета, разве что без вуали и шпилек, да и лежит не на кровати, а на диване. Ей в самом деле нечего возразить. Почему бы Фреду не подняться к Милли, как в первый же вечер заходил к своей тете Перси? И все же мысль эта ей не нравилась. Фред знал, что Милли не простая невестка, или думал, что знает. Сама Мейбл больше в это не верила, поскольку ухаживала за ней, но в душе сознавала: едва ли это разумный довод, семья опровергнет его в два счета. Фред, однако, не сомневался в виновности Милли, а потому ему не следовало заходить к ней спальню.

– Почему тебе так не терпится? – неуверенно спросила она (если в последние две недели для Милли каждое ее слово было законом, то Фред говорил с ней в своей обычной манере: повелительно и безапелляционно).

– Я хочу поговорить о делах! Ты знаешь, что мне нужно: я беспокоюсь об этих деньгах, хочу поговорить о вложении средств.

– Разве я сама не могу узнать?

– Ты не стала ничего выяснять, когда я просил тебя об этом, а теперь я намерен взяться за дело сам. Я отвечаю перед семьей за сохранность этой суммы. Кажется, ты не понимаешь ценности денег. Скажи Милли, что я поднимусь к ней после чая.

– Ах, Фред, ты не можешь! Она в это время снова ложится в постель.

– Хорошо, тогда утром, сразу же после завтрака.

– Ох, но и после завтрака это невозможно: она еще не встанет.

На сей раз Мейбл слишком далеко зашла. Фред смерил ее долгим взглядом из-под густых бровей и отрезал:

– Тогда я поднимусь сейчас же!

Была суббота – уже две недели Милли жила у Фреда и Мейбл. Фред собирался после обеда встретиться с Джорджем на поле в Уэст-Титфорде, сыграть партию в гольф, но Джорджу придется подождать. Будь он проклят, если позволит Мейбл с ее «ты не можешь» ему помешать. За минувшие две недели он выслушал множество мнений от родственников, и все они считали крайне опасным, что деньги Милли так долго лежат где-то в спальне. Похоже, все находили странным, что Фред до сих пор не положил деньги в безопасное место, и это лишь умножало его тревогу и досаду на самого себя. Но не мог же он ни с того ни с сего ворваться в спальню к больной женщине и обыскать ее, верно? Уж точно не в спальню к этой женщине. Но пусть не сомневаются: он воспользуется первым же удобным случаем.

Конечно, Мейбл стояла твердо, как кирпичная стена, – пожалуй, даже переусердствовала в своей твердокаменности, решил Фред позднее, – но он не мог позволить ей встать между ним и его долгом по отношению к тысяче фунтов. В последнее время Фред почти не спал, все думал о том, как такая огромная сумма валяется где-то в доме только потому, что по какой-то необъяснимой причине он забыл спросить о ней в первый же день. Мысли о деньгах тревожили его все больше, и недомогание, приковавшее Милли к постели, которая при иных обстоятельствах стала бы поводом себя поздравить, превратилась в источник бесконечного раздражения. Вдобавок Фред сознавал: если что-то случится с деньгами, пока невестка находится под его крышей, семья, вероятно, возложит ответственность на него и пожелает, чтобы он возместил потерю, а такая перспектива нисколько его не радовала.

Подгоняемый тревожными мыслями, он взбежал по лестнице, шагая сразу через две ступеньки, и очень громко постучал в дверь Милли, а когда немедленного ответа не последовало, чуть приоткрыл дверь и произнес автоматически потеплевшим, участливым тоном:

– Можно войти?

В комнате повисла тишина, в которой явственно сквозило удивление. Затем послышался голос Милли, тихий и слабый, какой-то нерешительный:

– Это ты, Фред? Ах да, заходи.

Она лежала на диване, который придвинули поближе к камину; убранная цветами, расцвеченная послеполуденным солнцем комната играла яркими красками. В открытые окна вливались сладкие запахи сада. На маленьком столике возле дивана громоздились книги, ячменный отвар, виноград, фиалки – неизменные спутники выздоравливающей, о которой хорошо заботятся. В розовом пеньюаре, с волосами, заплетенными в две длинных косы, Милли выглядела чистой и ухоженной. Конечно, Мейбл честно исполняла свой долг. Но стоило Фреду увидеть Милли, он тотчас почувствовал смущение, как и в тот раз, когда привез ее с Мандевилл-Парк-роуд. Пожалуй, сейчас он смутился еще больше. Возможно, Мейбл была права: ему не следовало сюда входить. Раньше он никогда не видел Милли такой домашней, с косами: они словно создавали некую атмосферу интимности, чего Фред хотел меньше всего, поэтому решил держаться как можно непринужденнее.

– Здравствуй, Милли! – громогласно приветствовал он невестку и размашистым шагом прошел к дивану. – Как поживаешь? Я смотрю, вид у тебя бодрый. Жалко, что ты прихворнула, но теперь-то все в порядке? Нос не вешаешь? – Он заметил поднос с едой и прибавил: – Вот это правильно. Прекрасно, так держать!

Фред справился с желанием потереть руки и, постаравшись придать лицу участливое выражение, пододвинул к себе кресло, на котором обычно сидела Мейбл, и устроился в нем, чтобы, как он объявил, поговорить с невесткой.

Щеки Милли на мгновение вспыхнули, но тотчас снова побледнели.

– Я очень тревожился все время, что ты болела, – начал Фред, и такая искренность прозвучала в его голосе, что Милли была очень тронута и опять покраснела.

– Не стоило, – прошептала она. – Мейбл была моим ангелом-хранителем.

– Я очень тревожился, – упрямо повторил Фред, не желая отвлекаться от темы, – о деньгах.

– О каких деньгах? – удивилась Милли, совершенно позабыв о тысяче фунтов, полученной от Дженкинса: слишком много других забот занимало ее мысли.

Все ее существование резко переменилось, пока она лежала в постели и медленно возвращалась к жизни, а та тысяча фунтов принадлежала проклятому прошлому и потому просто исчезла, воспоминания о ней изгладились из ее памяти за время болезни.

– О каких деньгах? – повторил Фред и, чтобы чем-то себя занять, отщипнул виноградинку от кисти, лежавшей на блюде возле Милли, и положил в рот. Не мог же он курить как ни в чем не бывало в комнате больной. – Так у тебя что, есть и другие деньги?

– О, ты говоришь о тех… – Милли попыталась собраться с мыслями, даже бисеринки пота выступили над верхней губой. – Ты говоришь о деньгах, которые оставил мне Эрнест? Нет, других у меня нет. – Она нерешительно помолчала. – То есть пока нет: я еще не продала свои украшения. Надеюсь, скоро смогу…

– Хорошая мысль, – одобрительно кивнул Фред. – Но Джордж сказал мне, что ты получила наследство, и будет лучше, если ты позволишь мне выгодно вложить эти деньги. Думаю, я мог бы обеспечить тебе пять процентов, и не советовал бы добиваться большего, хотя, конечно, можно… – Он перебрал в уме возможные варианты удачного помещения капитала, чуть менее надежные и чуть более прибыльные, однако отмел их. – Нет, – заключил Фред и покачал головой. – Главное – это надежность. Конечно, мне следовало попросить тебя передать мне деньги сразу, как только ты приехала, а не терять двухнедельный доход.

– Но у меня нет никаких денег, – смущенно призналась Милли.

– Нет? – Фред в изумлении воззрился на нее. – Но Джордж сказал, что ты ходила к Дженкинсу и тот…

– Да, – подтвердила Милли, – но…

Теперь лицо ее пылало. Ей не приходило в голову, что пропажа тысячи фунтов неприятно удивит Боттов. Она не подумала, как это будет выглядеть в их глазах. Разве могла она предугадать, что окажется в их власти, станет их вечной гостьей? Разве было у нее время подумать за те три дня перед ее болезнью? Ужасные события сменяли друг друга с немыслимой быстротой, и в этом безумном вихре на раздумья не оставалось времени, чувства захватили все ее существо. Однако теперь пришло прозрение: Милли ясно все поняла, – и в глазах ее, устремленных на Фреда, отразился страх.

– Это правда, – произнесла она с запинкой, и Фред переспросил:

– Что правда?.

– Я получила деньги.

Фред смотрел на нее как на умалишенную.

– Тогда где же… – начал он, и рот его задвигался, пережевывая виноградину, оказавшуюся слишком крупной. Проглотив ее, он закончил фразу: – Тогда где же они? Прости, что спрашиваю, но, как я объяснил тебе в первый же день, когда привез сюда, теперь мы, семья, заботимся о тебе, и, конечно, для нас это радость, однако мы все же должны прояснить финансовую сторону дела.

– Я думала, – сказала Милли, и к капелькам пота над ее верхней губой прибавились капельки на висках, – что эти деньги мои.

Ее слова встревожили Фреда, и он поспешил ее заверить:

– Разумеется, они твои.

У него возникло неприятное чувство, что он ступил на зыбкую почву, подобрался к чему-то крайне предосудительному, и если начнет расспрашивать дальше, то того и гляди речь пойдет о том гнусном молодчике, с которым Милли, видимо, встречалась в Лондоне. Это он прибрал к рукам денежки, внезапно озарило Фреда. Безусловно, ничего хорошего в этом нет, но, сказать по совести, еще хуже будет, если он продолжит расспрашивать Милли, пока та не признается, тогда прощай весь их план: им уже не удастся обходить молчанием и этого молодчика, и ее измену, – прощай и доброе имя семьи. Фред нахмурился и отщипнул еще виноградину, и в его движениях сквозило такое глубокое душевное смятение, что тревога и страх в глазах Милли только усилились.

– Конечно, – проговорил он, не глядя на Милли, и сунул в рот виноградину, – на самом деле это меня не касается, да и вообще никого не касается. Если у тебя нет этих денег – значит, нет. Но если бы ты положила их в банк, то, наверное, рассказала бы об этом мне. Ты знаешь, я бы тебе помог… хм, выгодно их поместить.

– Они не в банке, – тихо сказала Милли. – Я их отдала.

Этого он и боялся. Тот молодчик прикарманил деньги. Сбылись его опасения. Отвратительно. Какая мерзость. А теперь она собирается еще больше все осложнить, сделать положение невыносимым для всех, рассказав ему, кому отдала деньги? Похоже на то. Она вот-вот заговорит…

– Ради бога, Милли, – бросил он резко и вдруг метнул на нее свирепый взгляд из-под кустистых бровей. – Оставим эту тему. Я не желаю…

– Но, Фред, я хочу чтобы ты знал: я отдала их своей сестре.

– Сестре? – Он пристально посмотрел на нее. – Той самой…

– У меня только одна сестра, – обронила Милли.

– Но она вроде бы живет в Швейцарии, разве нет?

– Да. Но когда она прочла в газете о смерти Эрнеста… – Милли на миг прервалась, чтобы вытереть бисеринки пота над верхней губой. – Приехала, чтобы увидеться со мной.

– И вы встречались?

– Да, я виделась с ней в Лондоне. И отдала ей деньги.

Фред молчал, не сводя с нее глаз, затем, повинуясь внезапному порыву, произнес совсем другим тоном:

– Прости меня, Милли.

– Ох, Фред, за что? – спросила она и быстро прибавила, поскольку не хотела слышать ответ на свой опрометчивый вопрос: – Я не могла не дать ей деньги. Любой на моем месте поступил бы так же. – И она заговорила, медленно, с остановками. Волосы вокруг ее ушей намокли от усилий, пока она рассказывала о положении Агаты, об отчаянной борьбе за выживание, длившейся годами, о том, как та, ничего, естественно, не зная о завещании Эрнеста, решила переехать к Милли на Мандевилл-Парк-роуд. – Вам бы не понравилось, – сказала она в заключение и со слабой улыбкой откинулась на подушки, чувствуя, что напряженная атмосфера в комнате разрядилась, – если бы мы обе оказались у вас на попечении, правда?

– Она знала, что это все твои деньги и больше у тебя нет? – спросил Фред.

– Ну, она знала, что у меня есть, – веки Милли задрожали и опустились, – все вы.

– Да, – Фред задумался. – И все же, знаешь ли, забрать все до последнего пенни…

– Но это не так: у меня есть украшения, – возразила Милли и снова подняла глаза на деверя. – Думаю, они стоят немалых денег.

Но Фред решительно осудил поступок Агаты, и ничто не могло поколебать его убеждение. Конечно, Милли сглупила, когда отдала деньги сестре, но каким чудовищем надо быть, чтобы их взять? Ну, он знал, что она за птица, ему явственно вспомнился громкий скандал из далекого прошлого, и рот его неприязненно скривился.

Милли угадала, о чем он думает, и возразила:

– Я сама заставила ее взять деньги. Естественно, она подумала, что эта сумма не имеет для меня значения, поскольку я собиралась вый…

Она тихо ахнула и осеклась. Заметил ли он? Если этот разговор продлится дольше, она наверняка проговорится, выболтает то, чего Ботты явно не желают знать и всеми силами отметают. О, она еще слишком слаба, чтобы вести подобные беседы. Ее следовало бы перед приходом Фреда накормить как следует чем-то посущественнее бульона и молочного пудинга…

Однако Фред, похоже, ничего не заметил, глубоко и с явной неприязнью задумавшись, должно быть, о сестре Милли.

– Вы долгие годы ничего не знали друг о друге, да? – спросил он наконец. – С тех пор как она…

– Сбежала, – закончила за него Милли и сказала себе, что по крайней мере об этом может говорить открыто.

Теперь, когда все уже позади и никого больше не заботит та давняя история, можно рассказать Фреду, что все эти годы они с сестрой переписывались. Она знала, что обманывать дурно, но любила сестру и не смогла бы вынести, если бы им пришлось навсегда расстаться.

И снова у нее возникло чувство, что, будь у нее что-нибудь укрепляющее перед беседой с деверем, она справилась бы лучше.

– Он запретил тебе писать, верно? Я говорю об Эрнесте, – заметил Фред, после того как она закончила. – Кажется, он говорил, что запретил.

– Да, но я не послушалась. А ты бы послушался, Фред?

Он усмехнулся.

– Не знаю. Не представляю, чтобы Мейбл запретила…

Голос его заметно потеплел, теперь в нем слышалось дружелюбие, так непохожее на прежнюю наигранную сердечность. Фред почувствовал великое облегчение, когда узнал, что деньги прибрал к рукам вовсе не тот молодчик, что в Лондоне Милли встречалась с сестрой. Хотя бы одно пятно, и притом безобразное, удалось смыть с ее имени. Вдобавок теперь появилась возможность объяснить ее тайную поездку в Лондон желанием избежать очевидных враждебных нападок со стороны семьи, которые, несомненно, обрушились бы на Милли, узнай родственники о ее намерении. Разумеется, все пришли бы в ужас и совершенно справедливо возмутились, если б узнали, что скудное наследство Милли перешло к ее сестре. Она хорошо знала, как все они относятся к ее сестрице, знала, как болезненно станут они переживать всю эту историю. Вполне естественно, что Милли, твердо решив увидеться с сестрой и помочь ей, сбежала, не сказав ни слова. Фреду всегда нравилась бедная малютка Милли, ему было чрезвычайно трудно сидеть рядом с ней и разговаривать, видеть, какая она милая с заплетенными косами, слышать ее тихий голос, слишком слабый, чтобы говорить неправду, и все же помнить, что она обманщица и грешница, откровенно говоря, становилось все труднее с каждой минутой. Что же до денег, чего стоила потеря жалких пятидесяти фунтов или около того годового дохода в сравнении с утешительным, счастливым сознанием, что Милли, в конце концов, не такая уж отъявленная грешница?

И тут Фреда поразила внезапная мысль. Он наклонился вперед и быстро спросил:

– Он об этом узнал? Я говорю об Эрнесте. О письмах?

– Я… так не думаю.

– Но он мог узнать и не сказать тебе, верно?

Милли помедлила с ответом, но наконец медленно произнесла, вспомнив, что муж выяснил на самом деле:

– Да, может быть.

Если уж Эрнест оказался таким искусным сыщиком, почему бы ему заодно и не узнать о письмах?

– И он никогда бы не простил тебя, если бы узнал? – с неожиданным жаром спросил Фред.

– Никогда. Не представляю, чтобы Эрнест мог…

– И я не представляю, – согласился Фред. – Нет, я уверен, он ни за что такое не простил бы.

Он наклонился ближе, и в глазах у него появилось какое-то странное выражение, желтовато-землистое лицо побагровело.

– Моя дорогая Милли, – заговорил он мгновение спустя и накрыл ладонью ее руки. Она отшатнулась бы, но он удержал. – Моя дорогая Милли, – начал он снова, не сводя глаз с ее лица. – Мы готовы сделать все возможное, чтобы исправить…

Ее пылающие щеки вспыхнули еще ярче. Она поняла, к какому выводу пришел Фред, и слабо попыталась вырвать руку.

– Но, Фред, – пролепетала она в ужасе, понимая, что бедный добрый Фред готов полностью ее обелить, что прежняя игра, в которой ей предстояло притворяться, разыгрывать свою роль вместе с остальными, отменяется.

Неизвестно, чем все это закончилось бы, если бы в следующий миг дверь не открылась и не появилась Мейбл, которая все это время металась внизу и кипела от злости, пока наконец не решила, что не в силах больше терпеть, ибо нельзя допустить, чтобы Фред так долго оставался наедине с невесткой.

Увидев мужа и Милли, она остановилась и застыла на месте. Даже у постороннего возникло бы ощущение, что перед ним любовная сцена или что-то в этом роде: оба раскраснелись и выглядели взволнованными, а Фред, склонившись над виноградом, фиалками и всем остальным, держал собеседницу за руку.

На сморщенном лице Мейбл одновременно отразились изумление, возмущение и страдание. Тут же в голове прогремели слова Эдит. Да, ее и вправду провели, одурачили.

Мейбл стояла как вкопанная и смотрела на мужа и невестку, не в силах поверить собственным глазам. Такого она от Фреда не ожидала. Подумать только: стоило ему остаться с этой женщиной наедине, и в тот же миг… А Милли, Милли, в чью невиновность она искренне верила, за кем так преданно ухаживала, которая казалась ей благодарным ребенком…

– Полагаю, ты помнишь, – произнесла она медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не падал и не срывался на визг, – что Джордж уже давно ждет тебя на поле для гольфа.

Теперь Фред узнал, какой бывает Мейблв в ярости.

Он даже не подозревал, на что она способна, и подумать не мог, сколь ничтожную роль играет в ее поступках разум. Теперь ему открылась правда, и когда он, взглянув на часы, воскликнул: «О господи, да!» – а затем поспешно сбежал вниз, чтобы забрать свои клюшки и отправиться к старине Джорджу, который, должно быть, уже добрый час томился в ожидании, Мейбл преградила ему дорогу и сказала чужим, незнакомым голосом:

– Я хочу поговорить с тобой. Пройди, пожалуйста, в кабинет.

– Не сейчас, после чая! – выпалил Фред и схватил свою кепку.

И все же он неожиданно для себя оказался в кабинете, но, очевидно, не по собственной воле. И когда дверь за ним закрылась, впервые за годы их брака Фред узнал, какова Мейбл в действительности.

Если наверху, в спальне Милли, она не могла поверить, что видит перед собой мужа, то и ему здесь, в кабинете, с трудом верилось, что перед ним жена, хоть женщина эта лицом походила на нее и была так же одета. Вдобавок она казалась обыкновенным разумным человеческим существом. Что он мог ей ответить? Что мог сказать особе, состоявшей исключительно (о чем он никогда не догадывался) из яростных собственнических чувств, неподвластных разуму или хотя бы жалким его крупицам?

Совершенно ошеломленный, он только смотрел и слушал. Долгие годы они неспешно трусили по жизни вместе, и Мейбл не жаловалась, ничего не требовала, занималась своим хозяйством, а он думал за двоих и принимал решения. Жена же делала все остальное и хорошо справлялась, а если Фред и считал ее глуповатой, то его это не смущало: все женщины порой ведут себя неадекватно. Теперь же он вдруг обнаружил, что беспросветная глупость, неспособность понять, даже выслушать – или хотя бы попытаться – обычное состояние Мейбл, причем так было всегда, и лишь по воле случая она проявляла здравомыслие.

– Если то, что я видела, ты называешь деловым разговором, – заявила она голосом, дрожавшим от гнева (да и все ее тело сотрясала дрожь), – позволь сказать, что я этого не потерплю. Ты меня слышал, Фред? Я этого не потерплю! – Поначалу он действительно ничего не понял и только остолбенело смотрел ей в лицо, и тогда Мейбл напустилась на него еще яростнее: – Чем ты там занимался, когда, весь красный, держал ее за руку? Делаешь вид, будто говорил с ней о делах? О делах! Хороши дела, нечего сказать! Теперь я буду знать, о чем идет речь, когда в следующий раз ты скажешь, будто у тебя дела.

И это сказала Мейбл, его кроткая тихая Мейбл!

Выслушав гневную отповедь жены, Фред, сохраняя спокойствие, постарался объяснить, что удалось выяснить: оказалось, что все они ошибались в отношении несчастной Милли. Никакой мужчина тут не замешан, а Эрнест вычеркнул ее из завещания из-за сущего пустяка: она ослушалась его приказа не поддерживать связь с сестрой, – но Мейбл только рассмеялась ему в лицо: рассмеялась странно, громко и язвительно, уперев руки в бока.

Подобных звуков он никогда не слышал от жены: если она, случалось, и была весела, то выражалось это в тихом хихиканье. Все еще ничего не понимая, хотя от непривычных звуков по спине его пробежал холодок, Фред спросил:

– Боже милостивый, да что случилось? Что с тобой?

– Ты болван! – вырвалось у Мейбл вместе с визгливым смехом.

Болван. Он. И это сказала Мейбл.

Совершенно ошеломленный, Фред смирился с печальными выводами. Как ни пытался он обуздать жену, образумить, ничего не выходило.

– Не надо обзываться, дорогая, – произнес Фред, утратив всякую надежду.

Прежде он лишь однажды обратился к ней так, много лет назад, когда, несмотря на его возражения, она уселась верхом на его любимую кобылу, свалилась на землю и сломала обе ноги. Тогда это ласковое обращение, произнесенное особым тоном, к которому Фред прибег и на этот раз, произвело сокрушительный эффект, а теперь слова мужа обтекали Мейбл словно вода, ибо она, наделенная от природы сердцем, но лишенная головы, как Фред с опозданием понял, начиналась от груди и заканчивалась ногами. То же, что считалось у нее головой, оказалось на самом деле странной маленькой коробочкой, полной всевозможного мусора, разрозненных обрывков и обрезков. Рожденная безголовой, Мейбл не могла собраться с мыслями, ничего не слушала, повиновалась лишь голосу своего раненого сердца, а тот твердил ей, что ее одурачили, бесстыдно обманули.

Слушая ее, Фред начал медленно понимать, что в действительности разговаривает с существом, обладающим разумом ребенка и огромным сердцем женщины. Вот так сочетание, думал он, хотя, возможно, встречается оно намного чаще, чем ему казалось. Он не обнаружил этого раньше только потому, что их спокойная, лишенная событий жизнь протекала гладко. И мысль эта глубоко его огорчила, поскольку мужчине, рассудил он, хотелось бы, чтоб у его жены в придачу к телу имелась еще и голова.

Однако открытие это удержало его от вспышки гнева, иначе он мог бы взорваться и наговорить такого, чего ни один из Боттов-мужей еще не говорил своей супруге. Фреду стало жаль бедную обезумевшую жену, которая взвинтила себя, выдумав то, чего не было, и теперь глубоко страдала. Оскорбленная вероломством мужа, которому посвятила жизнь, и предательством Милли, в чью невиновность поверила, Мейбл залилась безудержным потоком слез.

Тогда Фред усадил ее к себе на колени. Она всего лишь ребенок, доверчивое неразумное дитя, и другой никогда не будет, сказал он себе и вдруг остро ощутил свое одиночество, будто из жизни его что-то навсегда ушло. А поскольку он не сажал жену к себе на колени уже много лет, с первых недель их брака, это так поразило Мейбл, что гнев ее остыл, она обвила руками шею мужа, мокрой щекой смяла его галстук и спросила сквозь рыдания, почему он так вел себя с Милли, почему, почему так ужасно обошелся с той, что всегда была ему хорошей женой и любила его, любила…

– Почему? – отозвался Фред. – Потому что мне стало стыдно за себя, стыдно за всех нас, ведь мы сразу же поверили в то… во что поверили.

– Но как же Эрнест? – прорыдала Мейбл. – Он бы не стал… без причины… только из-за писем… Ох, Фред… разве он мог так поступить?

– Не мог? – Фред вспомнил Эрнеста и убежденно прибавил: – Еще как мог.

– И ты готов поверить, что твой п-покойный брат…

– Еще как готов! А ты что думаешь?

– Я думаю, – потерянно сказала Мейбл, когда бурные рыдания сменились глухим отчаянием, – ты очень любишь Милли: любишь куда больше, чем следовало бы.

Фред не мог пойти за советом к старине Джорджу, не мог никому рассказать о своих проблемах, ибо Мейбл – его жена, а боттовские принципы требовали держать рот на замке.