Братья договорились собраться у Джорджа лишь в девять вечера, но Милли он сказал, что встреча назначена на семь, чтобы под этим предлогом отделаться от нее. Джордж высоко ценил добродетельных женщин, его огорчило, что та, кому он верил, кем восхищался, оказалась вовсе не такой. Милли не только опозорила семью, но и необычайно его расстроила.

Джордж не поехал домой на такси, как говорил Милли, ему требовалось время, чтобы поразмыслить, прежде чем ринуться навстречу своей жене, наделенной таким запасом здоровья и живости, что, возвращаясь к ней после дневных трудов в Сити, он всегда испытывал чувство, будто стоит на краю обрыва и медлит, перед тем как броситься в бездну.

Иногда ему казалось, что он предпочел бы более тихую жену, но думать об этом теперь уже не имело смысла. Прежде Милли представлялась ему женщиной, которую мужчина хотел бы видеть, возвращаясь домой, но это лишь показывало, как он теперь понимал, что ни в чем нельзя быть уверенным. Его жене, когда их единственный ребенок пребывал в школе, нечем было себя занять, а потому к концу долгого, проведенного в праздности дня, когда измотанный Джордж возвращался домой, она встречала его пугающе свежей и готовой на все. Что до Джорджа, то у него хватало сил лишь поужинать, тихо выкурить трубку и завалиться спать, и неуемная живость жены вызывала у него досаду. Он никогда не говорил ей об этом и не сетовал у нее за спиной, поскольку ни один Ботт еще не жаловался на свою жену, теперь же, когда ему стало известно, что пришлось вытерпеть бедному Эрнесту со своей, с позволения сказать, супругой, Джордж решил, что вполне доволен собственным браком. Может, Нора и шумная, и чересчур здоровая, зато верна ему. Неверность жены выбивает у мужчины почву из-под ног, сказал себе Джордж. Он шел домой и неторопливо размышлял о том, что бы произошло, окажись его жена изменницей.

Остальные братья за исключением разве что Берти, которому никогда особенно не нравилась его супруга, тоже словно заново оценили своих жен: Фред в тот же день купил Мейбл новый кулон, а Алек подумывал подарить что-нибудь Рут – возможно, новый гараж, который пришелся бы ему самому как нельзя кстати, ибо нынешний, слишком тесный, доставлял массу неудобств. А пятеро мужчин, которые приходились мужьями сестрам Ботт, рады были тому, что их спутницы жизни вполне надежны, и не мучили себя вопросом, чего от них ожидать.

«Женщине вовсе ни к чему быть слишком привлекательной», – сказал своей жене один из тех мужчин по поводу случившегося (обронил опрометчиво, словно говорил с братом, но именно такого рода замечания и не выносили женщины семейства Ботт теперь, когда Милли оказалось той, кого в Библии называют «мерзостью перед Господом», «ужасом и посмеянием»)[33]. Привлекательная, привлекательная, и что в ней такого привлекательного? Муж, неосторожно обронивший это слово, как если бы говорил с братом, ответил, что не знает, а если подумать, вообще не понимает, как это пришло ему на ум. Те пятеро мужчин, что женились на сестрах Ботт, были люди занятые и не могли попусту тратить время на домашние раздоры. Всегда, во всякое время спешили они умилостивить своих жен.

Джордж по пути домой к своей жене твердо решил, что прежде, чем расскажет ей новости, поужинает, но Нора уже поджидала его у окна столовой и, как только он показался, выбежала ему навстречу с развевающимися на ветру волосами, чтобы поделиться новостями. Все уже знали о Милли. За то короткое время, что понадобилось Джорджу, чтобы дойти от вокзала до дома, успела позвонить горничная с Мандевилл-Парк-роуд, а тотчас следом за ней и Рут, после чего все принялись звонить знакомым, передавая друг другу услышанное.

– Какое облегчение, Пордж! – воскликнула Нора, отчего-то упорно называя его этим именем, и крепко обняла мужа. – Разве это не восхитительно?

– Ты говоришь так, словно речь идет о каком-то пикнике, – проворчал Джордж, пока жена снимала с него плащ. Он предпочел бы сделать это сам, но бессмысленно было и пытаться – стоило Норе с ее неукротимой энергией за что-то взяться, остановиться она уже не могла, как не может перестать трещать зажженная петарда. Полная сил благодаря избытку здоровья, Нора не оставляла Джорджа в покое, когда тот оказывался поблизости. Порой он ловил себя на мысли, что, пожалуй, не возражал бы, если б жена… нет, не болела, но по крайней мере иногда чувствовала себя не так хорошо, хотя и понимал, что думать такое дурно.

– Но разве не об этом все мы молили Бога эти ужасные два дня? – вскричала Нора. – Разве не об этом? Ты ведь не будешь и сегодня ночью кукситься, Пордж?

– Осторожно, – шикнул Джордж (они стояли в холле, и их могли слышать слуги). Однако Нора не собиралась осторожничать, даже если бы ее слышала вся прислуга Титфорда. В эту минуту сдержаться она не могла. Нора схватила мужа за плечи, повернула лицом к себе и принялась уговаривать, чтобы именно в этот вечер он не куксился, и Джордж, глядя на нее, не удержался и сказал, ибо теперь, когда все закончилось, почему-то почувствовал гордость: – Это я привез ее обратно.

– Ты? – поразилась Нора. – Это сделал ты?

Она ошеломленно смотрела ему в глаза, и Джордж кивнул, потупившись:

– Я отправил ее в дом Эрнеста на машине, а сам пошел пешком.

Изумленная Нора на мгновение застыла в немом восхищении, не сводя с мужа глаз. Это ее муж постарался, ее мужчина – единственный из всей семьи – изловил Милли и благополучно вернул домой, пока другие умники, Фред и Берти, только болтали языками да важничали, а сами ничего не сделали.

– Она все равно бы приехала, – с неохотой признал честный Джордж. – Я просто случайно встретил ее на вокзале Виктория.

– Но это ты убедил ее вернуться – я знаю, так и было! – воскликнула Нора и порывисто обхватила его руками. Порой ему казалось, что он предпочел бы жену вовсе без рук; в церкви они как-то читали вслух отрывок из Библии, где говорилось о мышцах вечных[34], и Джордж искренне порадовался, что не верит в рай.

– Пойдем, Нора, – сказал он и попытался высвободиться из ее объятий. – Я хочу подняться и умыться.

– Но я должна услышать все, все! – вскричала Нора и принялась его целовать.

Джордж не любил, когда его целовали. Ему нравились женщины, склонные принимать, а не давать, женщины, умеющие ждать. Но в жены ему досталась Нора, которая то и дело лезла с поцелуями, так что приходилось терпеть.

– После ужина, – отрезал он, вырвался наконец и зашагал вверх по лестнице.

Жена бросилась за ним, болтая без умолку. Она держалась за фалды его пиджака и подтягивалась на них, когда перескакивала через две ступеньки. Джордж иногда жалел, что женился на женщине намного младше его. Ему было шестьдесят, а ей сорок. Правда, сорок вроде бы солидный возраст – тихий, степенный, однако на деле, как убедился Джордж, все обстояло иначе.

– На ужин придет Рут, – задыхаясь, сообщила Нора (задыхалась она не потому, что взбиралась по лестнице, ибо была проворной, как ящерица, но потому, что давилась словами, которые так и рвались наружу). – Позвонила и спросила, можно ли прийти. Рут говорит, что ей нет надобности оставаться с Милли, раз та вернулась. Она говорит, что Милли отправилась спать. Больше я не смогла от нее ничего добиться. А остальные придут после ужина вместе с Фредом и Берти – Мейбл и Эдит тоже. А еще Джоан и Мэри. Мод, возможно, опоздает: звонила, чтобы предупредить. Ох уж этот телефон! Трезвонит без передышки. Я никогда ничего подобного не слышала. Мод сказала, что, наверное, задержится из-за колена Эдварда, но придет, как только сможет. Все придут. Мэгги не сможет, поскольку Би сегодня чувствует себя хуже, а Кейт мы не стали звонить, потому что она застряла на Денмарк-Хилл и только расстроится, если обо всем узнает, но не сможет уехать из-за матери. Так или иначе, ни к чему беспокоить маму, она тут же набросится на Милли и захочет ее увезти, так что никто не успеет даже взглянуть на нее. Какое счастье, что наш дом оказался в самой середине и семье проще всего собираться у нас! Ну разве это не замечательно, Пордж? Подумать только, Милли нашлась! И именно ты ее… А она что-нибудь сказала? Она сказала тебе, кто тот мужчина?

Но Джордж, поднявшись на второй этаж, зашел к себе в гардеробную, выдернул фалды пиджака из рук жены и произнес, держась за дверную ручку:

– Подожди минутку, Нора, – после чего закрыл за собой дверь.

За ужином говорили мало: остерегались прислуги. Даже Нора следила за своими словами, когда слуги появлялись в комнате и попадались ей на глаза. Жена Алека Рут, еще не опомнившись после неожиданной встречи с Милли и вовсе предпочитала молчать. А внезапный обморок невестки сразил ее окончательно (слуги отнесли Милли в постель, и немного спустя Рут сочла, что дольше оставаться в доме нет надобности). Об обмороке она решила не упоминать, понадеявшись, что горничная не станет тревожить семью докладом об этом неприятном эпизоде. Все уже позади, так зачем поднимать столько шума? Вдобавок Милли сама во всем виновата, и нечего сочувствовать тем, кто навлекает на себя неприятности. Рут нервно крошила хлеб, а когда попыталась отпить из бокала, расплескала вино. Ей уже шестьдесят пять, напомнила она себе, как можно втягивать ее в неприятности? Нет, это никуда не годится. Какой прок в том, что вы уже немолодая дама и кое-как дожили до шестидесяти пяти, если вас по-прежнему норовят втянуть в неприятности? – сетовала Рут.

Сидевший во главе стола Джордж чувствовал, что ради слуг нужно заговорить о Милли, обронить мельком пару слов, дать подсказку, навести на нужные выводы. Вот только ничего подходящего в голову не приходило. Он не сомневался, что Фред и Берти в эту минуту нашли уместные слова на благо своим слугам. Не заговаривать о Милли было бы ошибкой, чувствовал Джордж: слуги знали, что Рут встречалась с ней и только что вернулась из ее дома, – однако дела подобного рода были ему в новинку, он лишь примеривался к новой роли, как поступает порядочный человек, перед тем как заключить честную сделку. Сколько хлопот и тревог принесла им Милли, сколько вокруг нее суеты и шума! Ни одна женщина на свете того не стоит, с досадой думал Джордж. И все же его не оставляло ощущение, что следует о ней упомянуть.

– Как, по-твоему, она выглядит? – внезапно выпалил он, обращаясь к Рут, которой в этот миг предложили десерт. Та вздрогнула так, что уронила ложку.

Казалось, все в комнате затаили дыхание. Почудилось ли Джорджу или слуги действительно застыли как истуканы, забыв о своих обязанностях?

– Кто? – нервно спросила Рут.

Джордж в самом деле совершенно несносен. К чему поднимать эту тему, когда вокруг слуги?

– Милли, – ответил Джордж в твердом намерении произнести имя невестки естественно и небрежно, однако слово вырвалось у него с рычанием.

– Ах да. Думаю, прекрасно. То есть нет, я хотела сказать, она выглядит усталой. – Рут склонила голову над тарелкой и задумалась, насколько же должна состариться женщина, чтобы ее наконец оставили в покое и не втягивали в неприятности.

– Бедняжка Милли, – с жаром подхватила Нора. Ей страстно хотелось поговорить о невестке, услышать, что думает Рут, что сказала, как выглядела Милли, но из-за слуг приходилось помалкивать и ждать целую вечность. «Вот если бы собак можно было обучить прислуживать за столом!»

– Через день-другой она оправится, – обронил Джордж с рассеянным благодушием в голосе и принялся выстукивать пальцами по столу ритм какой-то песенки, но затем вспомнил, что вдове требуется больше времени, чтобы оправиться: едва ли тут обойдешься одним-двумя днями.

На дряблых старческих щеках Рут выступила краска, пока она пыталась есть свой десерт. Было крайне неприятно встретиться с Милли один на один, без Алека или кого-то другого, кто мог бы помочь, а потом еще увидеть, как она валится на пол. Несправедливо, что из всей большой семьи именно ей выпало пережить такое. Всю свою жизнь она избегала неприятного, отводила взгляд от мерзкого и уродливого, и детей своих учила поступать точно так же. Она давно уже стала бабушкой и теперь не могла избавиться от чувства, что бабушкам не пристало мараться в грязи. Подчиняясь желанию семьи, Рут поехала в дом бедного Эрнеста, чтобы слуги не оставались без надзора. Жена старшего из братьев Ботт, она, как и всегда, стремилась исполнить свой долг, старалась сделать все, что Алек и остальные посчитают нужным, хотя сидеть весь день в опустевшем доме бедного Эрнеста было довольно тоскливо. Но не для того осталась она там, чтобы в одиночестве, без всякой помощи принять на себя такой жестокий удар – стать свидетельницей возвращения и обморока Милли, не следовало ставить ее в такое положение. Джордж знал, что Рут в доме на Мандевилл-Парк-роуд, так почему, посадив Милли в машину, не поехал вместе с ней? Рут жалела Милли, правда, искренне жалела, ей хотелось думать, что все сбившиеся с пути женщины достойны жалости, однако желанием оказаться в обществе невестки не горела. Во всяком случае, пока. Прежде нужно решить, как быть дальше, прийти к чему-то определенному. И уж конечно, ей вовсе не улыбалось оставаться вдвоем с Милли и смотреть, как она валится на пол и лежит, точно груда тряпья.

Позже, в гостиной Джорджа, когда слуги подали кофе и удалось наконец от них отделаться, Рут сказала деверю, что не следовало бросать ее на произвол судьбы, ведь она даже не знала, что говорить (об обмороке Рут умолчала, чтобы никого не волновать по пустякам).

– На вокзале Виктория я чувствовал то же самое, – произнес Джордж, набивая трубку табаком.

Неуместное замечание в ответ на ее жалобу, решила Рут, но Джордж всегда ее раздражал.

– Ах как бы я хотела оказаться в доме Эрнеста, когда вернулась Милли! – воскликнула Нора.

– И что бы ты сделала? – поинтересовалась Рут и слегка поежилась: живость Норы всякий раз заставляла ее чувствовать себя особенно старой и дряхлой, она будто сидела на сквозняке, и не на обычном сквозняке, а на последнем сквозняке в ее земной жизни.

– Я бы поцеловала Милли, – ответила Нора.

– Поцеловала? – эхом отозвался Джордж, повернулся и воззрился на жену.

– Ну, ты уж… – содрогнулась Рут и плотнее укуталась в меха.

Позднее, когда братья собрались с гостиной Джорджа, а вместе с ними пришли их жены и три из пяти замужних сестер, на семейном совете они наконец договорились в общих чертах, как следует поступить. Решили обойтись без поцелуев, в них не было нужды, однако добросердечие, которое при более счастливых обстоятельствах нашло бы свое высшее проявление в поцелуе, сочли желательным со всех точек зрения.

Старая немощная Рут, которая после без малого пятидесяти лет брака все еще верила, будто мужьям виднее, без колебаний пошла бы на любые жертвы, если бы ей ясно дали понять, что, по мнению Алека, так будет правильно. Она видела, к чему все склоняются, и сознавала: личные чувства следует отбросить, когда на кону доброе имя семьи. Вдобавок Рут помнила: Христос прощал грешниц вроде Милли, – поэтому покорилась и тихо сидела у камина, зябко кутая плечи в меха, говорила мало, готовая смиренно повиноваться, пока сквозь нестройный шум голосов не прорвался наконец властный голос Фреда – тот взял на себя роль председателя собрания и твердым тоном описал вкратце, что следует делать семье, хотя каждый из них в принципе знал, как должно поступить.

Открытая доброжелательность – верная и единственно правильная линия поведения, сказал он; Берти горячо его поддержал, а мгновение спустя с ними согласились Алек и Джордж. Неожиданное появление Милли, хотя на это уже никто не надеялся, спасло семью от великого несчастья в тот миг, когда позора, казалось, уже не избежать, но отныне рисковать они не станут. Никаких глупостей, никаких возражений со стороны женщин они не потерпят. Фред обвел строгим взглядом собрание; Берти согласно кивнул, после секундного колебания кивнул и Алек, а за ним – Джордж.

Что до Милли, им остается только одно, объявил Фред, верное решение на днях подсказал Уолтер Уокер – всем по очереди приглашать ее к себе домой и быть с ней как можно добрее. Как можно добрее, повторил Фред и выразительно посмотрел на женщин: так, словно они действительно ее любят, словно без нее им жизнь не в радость. Придется выдержать по крайней мере несколько месяцев, пока не рассеются подозрения. А затем, когда все уляжется, Милли могла бы, наверное, поселиться на Денмарк-Хилле и ухаживать за старушкой до конца ее дней, как и предложила матушка. Но не теперь, не сразу. Побег невестки стал последней каплей, переполнившей чашу, теперь Милли должна быть в окружении семьи, чтобы все это видели. Со временем, когда пройдет первая пора траура, ее можно будет вернуть к обычной жизни: она станет вместе со всеми посещать церковные службы, выходить к гостям, наносить визиты, показываться в обществе – и в этом суть – с родственниками и не только, неизменно окруженная нежной заботой и любовью.

Все должны видеть внимание семьи, каких бы неимоверных усилий это ни стоило. Нужно показать детям свою любовь к Милли, а слуг следует заставить ее заметить. Что до денежных издержек, это сущий пустяк, нелепо поднимать шум по такому поводу, изрек Фред и обвел женщин суровым взглядом.

Так уж ли дорого обходится гость? В конце концов, Милли будет всего лишь гостьей: вы не успеете почувствовать, что траты возросли, как она уже переедет в другой дом, – прибавил он с усмешкой. – К тому же у нее есть тысяча фунтов.

Фреда и Берти поддержали Алек и Джордж. Довольные, что кто-то взял на себя ведущую роль, они смотрели на семь женщин, словно хотели сказать: «Только посмейте ставить палки в колеса!» – но все сознавали угрозу, нависшую над семейным благополучием, и ни одна из жен и сестер Ботт не решилась возразить. Оглашение завещания Эрнеста стало лишь первым потрясением, с того дня им немало пришлось вынести, и они готовы были покориться необходимости. Подобно Рут женщины согласились безропотно принять любое решение, какое вынесут мужья и братья, даже жена Берти Эдит, слушая Фреда, подумала, что нельзя пренебрегать никакими средствами, лишь бы заткнуть рты сплетникам. Ее приводили в бешенство расспросы дочерей, что такого сделала тетя Милли. За одной из девочек ухаживал настоятель прихода Святого Тимофея, скандал отпугнул бы его, и о свадьбе, конечно, пришлось бы забыть. С возмущением замечала Эдит циничные ухмылки сыновей – из отдельных намеков и взглядов, которыми обменивались родители, те заключили, что и тетушки не всегда такие, какими кажутся. Вдобавок она, как и остальные, испытала невероятное облегчение, когда Милли вернулась, и, не помня себя от радости, подобно остальным, готова была согласиться на то, что при менее драматических обстоятельствах показалось бы невозможным.

А потому решение принимать Милли у себя в доме всем по очереди и хлопотать вокруг нее больше не встретило возражений, и споры разгорелись, лишь когда начали обсуждать всевозможные мелочи. К примеру, как долго будут длиться визиты, кто первым пригласит Милли к себе, зависит ли очередность от возраста, должны ли четверо братьев следовать один за другим или лучше чередовать их с замужними сестрами.

Последнее предложение замужние сестры отвергли, не желая чередоваться. Они считали, что вначале должны следовать один за другим братья независимо от возраста, но, так или иначе, им нужно спросить мнение мужей.

– Почему они не здесь? – осведомился Фред.

– Ну, по правде сказать, Милли ничто не связывает с мужьями сестер ее покойного мужа, – заявила Мод, старшая из сестер.

Наступила тишина. Все посмотрели на Алека, но тот, сознавая, что все на него смотрят, потянул себя за бороду и не произнес ни слова.

– Что скажешь, Алек? – спросил Фред, видя, что брат молчит.

Алек, казалось, дал понять, что не желает быть первым, кто пригласит к себе Милли, однако, несомненно, к этому обязывал его долг, ведь он старший из братьев.

Когда Фред повторил вопрос, Алек откашлялся и пустился в объяснения: он, конечно, сознает, что, как старший в семье, должен быть первым, но это не в его силах, да и Рут в последнее время стала ощущать свой возраст. К тому же, как всем хорошо известно, и он рад об этом напомнить – Алек с нежностью посмотрел на жену, и та ему улыбнулась, – Рут глубоко религиозная женщина и ей как таковой (не то чтобы остальные женщины в семье не столь религиозны, но для Рут вера особенно важна), наверное, не следует первой принимать Милли у себя в доме.

Алек замолчал, в голове его забрезжила смутная мысль, что Милли, вероятно, очистится, проходя сквозь сито других визитов, и сможет тогда погостить у его жены, но облечь эту неясную мысль в слова он не сумел, а потому сел на стул, запустил длинные пальцы в бороду и скрестил в щиколотках тощие ноги.

Сидевшая у камина Рут с благодарностью посмотрела на мужа, плотнее укутала шею мехами и пару раз кашлянула, чем невольно подтвердила, что в шестьдесят пять лет силы уже не те. Вдобавок она уже встречалась с Милли, пережила ту сцену с обмороком, хотя, что хуже всего, совершенно не была к этому готова, а потому чувствовала, что потрудилась достаточно, чтобы оказаться в самом конце списка. У нее тоже возникло смутное ощущение, что после нескольких визитов Милли каким-то образом очистится.

– Тебе не холодно, дорогая? – заботливо обратился Алек к жене, которую высоко ценил, и Фред, высоко ценивший свою, тотчас повернулся к Мейбл, а когда та обронила какое-то невнятное замечание, ласково поинтересовался:

– О чем это ты, старушка?

А Джордж, который тоже высоко ценил жену, но не отличался словоохотливостью, показал добродетельной супруге свою любовь и признательность тем, что нагнулся, подобрал с ковра шоколадную конфету с ликером, которую та уронила, и обмахнул от ворсинок носовым платком, прежде чем вручить ее Норе.

Один только Берти не разделял охватившего всех любовного пыла. Ему никогда особенно не нравилась Эдит, и он не видел причин, отчего должен любить ее больше, если бедная малышка Милли сбилась с пути истинного. Напротив, теперь жена нравилась ему еще меньше. Тонкогубая, надменная в своей добродетели Эдит его раздражала. Вдобавок он ей изменял и приходил в бешенство, когда она невольно показывала, что знает про обман. Раскрасневшийся, разгоряченный портвейном, который он выпил после обеда, чтобы унять тревогу, Берти сел рядом с братьями, подальше от Эдит. Он очень беспокоился о Милли и был глубоко потрясен, обнаружив, что та оказалась неверной женой. Милли изменяла мужу? Это казалось невероятным, немыслимым. И все же как иначе объяснить ее внезапное бегство? Она сбежала, потому что не могла показаться на глаза родственникам, а показаться на глаза родственникам не могла, потому что была виновна, на что и намекал Эрнест в своем мерзком завещании.

Берти никак не мог решить, осуждает ли он Милли или же радуется, что бедняжка сумела урвать хоть немного счастья в своей тоскливой жизни с этим подлецом Эрнестом. Но что случилось с ней в Лондоне? Какое неожиданное несчастье заставило ее вернуться? Сказочка, рассказанная Джорджу и Рут, будто бы она ездила забрать свое наследство, – сущий вздор. Да, она, конечно, взяла деньги у Дженкинса, Берти обрадовался, узнав об этом, а Джордж и остальные пусть ломают головы до посинения, как вышло, что ей отдали деньги, – им никогда не узнать. Этот малый, Дженкинс, тот еще мерзавец, но молчать умеет. Негодяй даже не позвонил Берти, как обещал, когда Милли зашла к нему. Если бы Берти тогда удалось перекинуться с ней парой слов, он, возможно, сумел бы ей помочь, избавить от кошмара, который ждет бедняжку, когда семья примется обелять ее и прижимать к сердцу.

Несчастная Милли, думал он, вечно связывается с подлецами: похоже, так ей на роду написано. Тот малый, что обманул ее надежды – иначе с чего бы ей возвращаться? – тоже, должно быть, порядочная скотина. Берти так тревожился о Милли, что за ужином выпил больше обычного, и лицо его заливала густая краска. А сидя между седеющим Алеком и желтолицым Фредом, он казался едва ли не багровым.

Единственный из всей семьи, он не радовался, не благодарил судьбу за то, что Милли вернулась. Берти скорее предпочел бы, чтобы невестка уехала навсегда: тогда по крайней мере он мог бы заключить, что мужчина, с которым у нее была связь, поступил с ней как подобает. У Берти в голове не укладывалось, что кто-то мог поступить иначе с Милли, всегда такой ласковой и мягкой. Какой мужчина способен на подобную низость? Что до самого Берти, тот всегда хорошо обходился с женщинами, с которыми сталкивался… при определенных обстоятельствах. Возможно, по отношению к Эдит он вел себя не лучшим образом, но ведь она… Что-что? Что говорит Джордж?

Джордж говорил, что Милли уже получила свое наследство.

– Она сказала мне, что ходила к Дженкинсу и тот передал ей деньги, – объявил Джордж.

– Странно, – заметил Фред.

– Очень странно, – подтвердил Алек, неспешно расчесывая пальцами бороду.

– Интересно, как ей это удалось, – задумчиво протянул Фред.

Джордж принялся разглядывать ковер.

– Ну, думаю, Дженкинс выдал ей деньги авансом. Да, должно быть, именно так.

Наступила тишина. Женщины молчали, поскольку не понимали, почему бы Милли не забрать свои деньги, когда она того пожелает, а Алек и Фред думали, что она, должно быть, хитростью заставила Дженкинса выплатить деньги, ибо ни один мужчина не выдаст авансом тысячу фунтов женщине без законных на то оснований и без всякой гарантии возврата выплаченной суммы, если только его не подтолкнули к этому каким-то хитроумным способом. А что, если Милли удалось обольстить безжалостного адвоката с сурово поджатыми губами? Есть ли предел ее коварству?

Крайне неприятная мысль. Меньше всего им хотелось, чтобы хитрость и коварство проникли в их жизнь, нарушив душевное спокойствие и благополучие. Кто знает, что взбредет Милли в голову, если впустить ее в дом и дать ей волю. И хотя сами они, разумеется, останутся тверды и непреклонны, их жены могут вообразить, будто это не так, и тогда…

– Я, пожалуй, позвоню Дженкинсу, – прервал молчание Фред.

– На твоем месте я бы этого не делал, – быстро вмешался Берти.

– Почему?

– Лучше оставить все как есть, – заметил Берти и налил себе виски с содовой. – Не стоит ворошить прошлое Милли и разбирать ее поступки – это не слишком хорошее начало. Прими мой совет: нам следует забыть о ее прошлом, в особенности о недавнем прошлом, и начать с чистого листа… Как выразился бы священник, давайте надеяться и верить.

– Может, тогда с тебя и начнем, – язвительно предложил Фред.

– Ну нет! – вмешалась жена Берти. – С чего бы, мы же младше всех? Я имела в виду Берти. Мы никак не можем идти вне очереди.

– И кстати, – продолжал Берти, чтобы отвлечь внимание от Дженкинса и выплаченной суммы. – Я сегодня наводил справки: мой поверенный считает, что те слова в завещании Эрнеста – ну, вы помните: «Моя жена знает почему» – можно посчитать клеветническими, порочащими честь и достоинство. Он намерен подать апелляцию и потребовать, чтобы их исключили из завещания. Мой адвокат готов ручаться, что отделение суда по делам о наследстве признает приписку простой жалобой, выражением недовольства и выдаст предписание не публиковать ее.

– А я думала, завещания священны, – произнесла Нора. Роковые слова в завещании Эрнеста глубоко ее взволновали, и она не хотела, чтобы их исключили.

– Только не те их части, которые судья признает необоснованными, неподтвержденными или клеветническими, – объяснил Фред, которому новости Берти принесли немалое облегчение.

– Но слова Эрнеста нельзя назвать необоснованными, – возразила Эдит.

– А потому едва ли их можно признать клеветническими, – прибавила Мод.

– Что ж, так или иначе, их исключат из завещания, – коротко заметил Берти. – А нам остается только благодарить судьбу, что жгучее желание Эрнеста отомстить после смерти не осуществилось.

– Да, думаю, нам всем нужно этому радоваться, – Фред обвел глазами собравшихся. – Так будет намного легче уберечь Милли от скандала.

А поскольку Алек согласился с братом, сказав: «Мы в самом деле должны радоваться», – а Джордж согласно кивнул, женам и сестрам пришлось этим удовольствоваться.

Однако им, женам и сестрам, не понравилось, как Берти говорил о бедном Эрнесте, да и никогда не нравилось. Стыдно вспомнить, как он отзывался о брате на похоронах, ужасно выслушивать теперь его грубости. Эдит следовало его приструнить, напрасно она так его распустила. А Эдит, прищурившись, смотрела на Берти, когда вдруг страшное подозрение закралось ей в душу. «Хотела бы я знать, – подумала она (и надо отметить, что мысль эту она отчаянно пыталась прогнать), – не потому ли Эрнест не пожелал развестись с Милли, что знал, кто тот мужчина…»

Но продолжить эту мысль она не смогла. Нельзя, просто нельзя было позволить столь ужасной догадке, способной полностью разрушить ее душевный покой, утвердиться в голове. «Прочь отсюда», – сказала она и яростно, что было сил, отмахнулась от назойливой мысли, потом почувствовала внезапную дурноту и спросила Нору, нельзя ли открыть окно.

Последовала интерлюдия, во время которой все бросились обмахивать Эдит и открывать окно.

Как только в комнату впустили воздух, сидевшая у камина Рут начала кашлять.

– Вот видите? – кивнул в ее сторону Алек, когда она немного утихла и стало возможно разобрать его слова. – Я должен увезти Рут в Брайтон или еще куда-нибудь. Я уже давно об этом подумываю. – И прибавил, постучав себя пальцем по соответствующей части тела: – Грудь.

– Ты увиливаешь, старина, – отозвался Фред. – Ты просто не хочешь, как полагается, занять место старшего в семье и первым забрать к себе Милли.

После его слов Рут зашлась в новом, еще более яростном приступе кашля, так что страшно было слушать, тощее тело ее сотрясалось.

– Она всю зиму так кашляет, – объяснил Алек, когда жена его ненадолго умолкла. Слова Фреда он оставил без внимания. – Думаю, учитывая ее возраст…

– Что ж, тогда, Мод, как насчет тебя? – спросил Фред, глядя на старшую из сестер. – Не вижу причин, почему бы одной из девочек не стать первой. В конце концов, это скорее женская забота, а не мужская. Что, если нам начать со старшей сестры, раз старший брат не желает?

– Дорогой мой, речь не о том, что я не желаю, – начал Алек под аккомпанемент нового взрыва надсадного кашля Рут.

– Ты, наверное, шутишь, Фред, – сурово проговорила Мод, когда Рут затихла, и перевела хмурый взгляд с Фреда на Рут: кашель невыносимо ее раздражал. – Эдвард никогда такого не допустит. И при чем тут он? Какое отношение он имеет к Милли и ее мерзким интрижкам?

– Да, мы ведь теперь даже не носим фамилию Ботт, – поддержала сестру Джоан.

– Мы должны быть в самом конце очереди, – вставила слово Мэри, третья из сестер. – После всех вас.

Нора с готовностью подалась вперед.

– Почему бы не начать с нас с Джорджем? – предложила она. – Я с великой радостью приму у себя Милли.

Остальные ошеломленно воззрились на нее – все, кроме Берти, который тоже охотно приютил бы Милли.

– И вправду, Нора, – первой оправилась от потрясения жена Берти, а следом за ней Рут произнесла слабым от долгого кашля голосом:

– Действительно, Нора.

– Дорогая, мы не можем пригласить к себе Милли вне очереди, – возразил Джордж, угрюмо глядя на жену. – Если Алек отказывается…

– Не может, – поправил брата Алек.

– …тогда перед нами идет Фред. Теперь его очередь.

– Да. Думаю, раз я намерен как можно скорее увезти Рут, – вмешался Алек, – вы с Мейбл должны занять наше место, Фред.

– Боже милостивый, – чуть слышно пробормотала Мейбл.

Фред из-под густых черных бровей оглядел собравшихся. Со стороны Алека подло увиливать. На самом деле он мог бы взять Милли с собой в Брайтон, это выглядело бы по-родственному и вполне естественно.

Но Фред знал: если уж Алек твердо решил от чего-то уклониться, никакая сила не сдвинет его с места. Что ж, коли ему приходится подать пример, рассудил Фред, он взвалит на плечи это бремя достойно, проявит хотя бы видимость рвения и доброй воли, покажет им всем, как следует себя вести.

– Ладно! – Он ударил кулаком по столу, так что задребезжали стоявшие рядом стаканы и графин с виски. – Я согласен. Верно, Мейбл? Значит, начнем с нас. Как долго продлится визит, мы решили? Три месяца?

– Боже милостивый, – снова слабо пробормотала Мейбл.

– Ну, скажем, два месяца. Что? Слишком долго? Вздор. Тогда полтора. Что? И этого много? Хорошо, тогда месяц. Но ни днем меньше. Месяц у каждого по очереди. За месяц мы едва успеем освоиться.

Итак, они решили, что визиты Милли будут длиться месяц, и первый из них – к Фреду – начнется уже на следующий день.

– Боже милостивый, – беспомощно шептала Мейбл, когда ее провожали домой.

В тот же вечер, в половине двенадцатого, за дверью гостиной дома на Денмарк-Хилл зазвонил телефон; старая миссис Ботт спала мало и никогда не ложилась раньше полуночи, так что в этот час она раскладывала пасьянс.

Ее младшая дочь Кейт Ноукс, гостившая у матери уже несколько дней, подбежала к телефону, а старая дама невозмутимо продолжила игру, чтобы потом спокойно выслушать новости.

Новости известного рода, не иначе, какими еще могли быть новости в эти тревожные дни, с тех пор как Милли дала стрекача? Наверху для бедняжки приготовили лучшую гостевую спальню, застлали постель, но Милли не появилась. Какая жалость. Почему бы ей не прилечь, не вытянуться всем своим усталым телом на чудесных прохладных простынях, зная, что здесь ее не обидят, вместо того чтобы метаться в отчаянной попытке от чего-то бежать? Казалось, эти заблудшие дети под властью какого-то заклятия, они будто ослепли и не понимают, как все в действительности просто. Им нужно лишь расцеловаться и стать друзьями. Но некоторые из них вбили себе в голову, будто их непременно выбранят, а остальные вбили себе в голову, что браниться их долг. О, она могла бы им объяснить, вот только они не станут слушать, что перебранка никогда до добра не доводит. Все их страхи лишь паутина, злосчастная паутина, созданная из того же вещества, что наши сны[35], думала, раскладывая карты, старая миссис Ботт, которая знала Шекспира лучше, чем Библию, и в душе предпочитала его, поскольку не жаловала иностранцев.

– Ну что, Кейти? – сказала она, не поднимая глаз, и занесла руку над столом с картами, когда дочь снова появилась в комнате.

– Милли вернулась, – задыхаясь, выпалила та.

– Что? Сюда? – безмятежно поинтересовалась старая дама, поглощенная пасьянсом.

– Нет, она в доме Эрнеста. Нора звонила. Завтра Милли поедет к Фреду.

– Так, значит, сюда она не приедет?

– Нет, они хотят, чтобы Милли осталась с ними в Титфорде.

– Вот как. – Почтенная дама положила карту на стол и прибавила: – Все вы, как видите, ошибались насчет бедняжки Милли.

– Да, вот именно. – Кейт густо покраснела и тотчас попыталась ради семьи настроить себя на нужный лад, подчиниться решению, которое изложила ей Нора.

– Надеюсь, вы постараетесь все исправить и окружите ее заботой, – сказала старая дама, заканчивая пасьянс.

– Да, вот именно, – повторила Кейт, утешая себя мыслью, что она, как младшая из сестер, в самом конце списка.