В тот вечер Шэй снова отправился в церковь. Он не искал себе отпущения грехов. Как и Бэйлору, ему не в чем было исповедываться. Шэю требовались лишь ответы на мучившие его вопросы.

Он вошел в пустой зал, нашел ту скамью, где всегда сидела его семья, когда он был маленьким. Метки в виде палочек, когда-то оставленные им ногтями в древесине, сохранились, слегка лишь стершись за последние годы. Шэй по-прежнему находил утешение в пресвитерианских богослужениях, в символах веры ― даже в витражном изображении Иисуса на кресте, сияющем золотом и гранатом. Единственное, чего он опасался, ― что Господь никогда не удостаивал собою это место или же давным-давно его покинул. Каким же сборищем заблудших овец все они тут были! Знал ли хоть один из них, что значит любить? По-настоящему, безоглядно. Шэя учили, что Бог слишком чист, чтобы взирать на грехи. И он задумывался: а на что же еще, черт возьми, смотреть, как не на людей, вечно причиняющих друг другу страдания, погрязших в недопониманиях и размолвках, тоскующих друг по другу.

Он провел рукой по красной бархатной обивке скамьи ― взад, вперед, ― наблюдая, как материя то темнеет, то делается прежней. То снова темнеет, то опять как было… В этот момент его не волновали ни мертвецы, ни туфли, ни кольца. Все они были чьим-то секретом, а Шэй тяготился чужими тайнами чуть ли не с самого рождения.

То, что он наблюдал у матери, у братьев, даже у Марли… Шэй всегда желал развеять их мрак, чтобы они знали, что не одиноки. И все же страдал от одиночества именно Шэй. «Патрик меня понимает», ― твердил он себе с четырнадцати лет. Теперь же он вовсе не был в этом уверен.

Услышав, как кто-то рядом кашлянул, прочищая горло, Шэй поднял взгляд. Леннокс ― временно назначенный и застрявший на четыре года пастор ― стоял у входа с фонариком в руках, в очках и футболке с медведем и надписью «Я пресвитер-р-рианец».

– Извините, ― поднялся с места Шэй. ― Как раз собирался идти.

Леннокс между тем прошел к амвону, зажег свечи и погасил фонарь.

– Сделай милость, сиди тут, сколько тебе нужно.

Он повернулся, чтобы уйти ― неторопливой и размеренной поступью человека, привыкшего ходить по храмам еще со времен борьбы за гражданские права[48]. Мир тогда существенно изменился. И, возможно, менялся до сих пор.

– Подождите, ― окликнул его Шэй. ― Может, посидите со мной?

Леннокс кивнул и уселся рядом с юношей. Поправил на носу очки.

– А как вы здесь оказались? ― помолчав немного, полюбопытствовал Шэй. На самом деле его интересовало другое: почему Леннокса не тянуло отсюда уехать?

– Да, в Меркьюри я задержался несколько дольше, чем предполагал. Временные пасторы довольно часто переезжают с места на место. Впрочем, у вас была во мне нужда, и, судя по всему, она пока что никуда не делась.

– И что за нужда? ― спросил Шэй.

– Люди вашего городка считают, что Господь Бог о них забыл ― как забыла большая часть мира. Но я в это не верю.

– И что, вы сумели тут прижиться?

– Нет, ― вздохнул пастор.

Шэя словно окатило волной печали.

– Вы так и не нашли другого места, куда бы вам хотелось уехать?

Леннокс задумался.

– Скорее, сами церкви не хотели, чтобы я где-то задерживался. ― Он лукаво улыбнулся. ― Будешь угождать мирянам ― не станешь странствующим проповедником.

Шэй будто уловил в глазах Леннокса отблеск собственного одиночества.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что большинство людей воспринимают церковь как какой-то загородный клуб, ― ответил Леннокс. ― А я там, по их разумению, консьерж.

Свет с амвона отбрасывал на стены церкви причудливые тени. Шэй провел пальцами по матерчатому корешку сборника церковных гимнов, стоящего на полочке перед его скамьей.

– А для чего тогда церковь? ― Он задавался этим вопросом сначала в три года, затем в десять, теперь вот в девятнадцать лет. Шэй так и не смог решить, хочет он обрести собственную веру или нет.

– Я полагаю, она для этого вот, ― Леннокс поводил ладонью между ними. ― Это способ разобраться в собственной жизни, достичь некого более глубинного понимания.

– А что, если боишься того, что обнаружишь, если заглянешь слишком глубоко?

Пастор склонил голову набок.

– Я бы сказал, ты будешь там вполне в своей тарелке.

Шэй рассмеялся. Потом поглядел на потолок с узорчато расползшимся пунцово-фиолетовым пятном.

– Надо бы здесь перекрасить, ― сказал он.

– Я слышал, именно ты в прошлый раз это и делал.

Шэй кивнул.

– Мы с Патриком красили, еще в юные годы, ― уточнил он, как будто они не были все такими же юными. Как будто уже тогда не взвалили на себя бремя недоговоренности.

– Вы сделали отличную работу, ― похвалил священник.

– Кто ж знал, что мы там труп заделываем.

– Откуда же вам было это знать?

Шэй повернулся к нему. Слух об установлении личности мертвеца уже пополз по Меркьюри после того, как мать с дочерью подслушали в хозяйственном магазине разговор Уэйлона с Патриком.

– Вы кого-нибудь подозреваете? ― спросил Шэй.

Леннокс пожал плечами.

– Каждый пастор хоть раз да мечтал бросить все и куда-нибудь уехать. Но я еще ни разу не видел того, кто бы так поступил. Надо сказать, я в последние годы частенько думал о пасторе Холлисе.

– И гадали, куда он мог уехать.

Священник кивнул.

– Я полицейским сказал, что меня это сильно тревожит. А они посмеялись и прозвали меня Пастором Брауном.

– А это кто такой?

Холлис улыбнулся.

– Священник-детектив из телесериала.

– Ясно, ― ухмыльнулся Шэй. ― И кто в итоге посмеялся последним?

Реакция его была не вполне искренней. Шэй хотел сказать, что он уже много лет мечтал уехать из Меркьюри и в этом смысле даже завидовал Холлису. Правда заключалась в том, что Шэй и так уже отчасти исчез – и никто не кинулся его искать. Шэй прятался от всех и пока что не был уверен, что сам хочет, чтобы его нашли.

– А у пастора Холлиса была какая-нибудь семья? ― тихо спросил он.

– Хотел бы я знать.

– А у вас семья есть?

– О да. ― Леннокс снял очки, протер краем футболки стекла. ― Сестры, племянницы, племянники… В общем, целая команда!

– Но вы никогда не были женаты, ― решился наконец сказать Шэй.

Леннокс помотал головой.

– Не все должны жениться… или хотят жениться. Или могут.

Неколько секунд прошли в тишине.

– Мне кажется, тебя что-то очень сильно беспокоит, ― предположил пастор.

Юноша повернулся к нему. Он вспомнил про Патрика, который клялся, что его жизнь будет вырвана и перевернута вверх тормашками, если кто узнает о нем правду. Шэй так долго ради него все скрывал в себе, что вырос внутри своего мира и сейчас вовсю его перерастал.

– Хочу, чтобы вы понимали, ― заметил Шэй, ― это никакая не исповедь.

– Понимаю, ― кивнул Леннокс.

– Я слышал с детских лет, что то особенное качество, составляющее всю мою сущность, ― это грех. ― Шэй набрал воздуха перед признанием. ― Меня не влекут женщины. И у меня никогда не было… ничего подобного с девушками… А тот человек, которого я полюбил, не хочет отвечать мне взаимностью, потому что считает, что это неправильно.

Священник внимательно поглядел на него искоса.

– Представляю, как тебе трудно и одиноко живется.

Шэя охватила какая-то неугомонность. Он не нуждался в жалости или сострадании ― он хотел знать, как обрести то, что он искал, или как быть обретенным самому. Ему хотелось взять и растереть ладонью, точно черточки на песке, все эти религиозные границы. Ему хотелось пошвырять все эти псалтыри на пол, опрокинуть чашу со святой водой, рассыпать по полу просфири, а затем как следует все за собой прибрать, потому что именно этому его учила мать. Жить так, как считаешь должным, и не оставлять за собой следов.

И все же разве Элиза не оставила в мире частицу себя? В свинцовой тяжести неисполнимых обещаний Уэйлона, во въевшейся в Бэйлора вере, что он точно такой же, как отец, в привычке самого Шэя оделять себя меньшим, нежели он заслуживал?

– Это плохо, что мне хочется просто от этого убежать? ― спросил Шэй.

Над их головами прохлопала крыльями летучая мышь.

– Не всякий уход ― это бегство. Иногда это всего лишь уход. ― Леннокс коснулся ладонью плеча юноши, но тут же убрал руку. ― На это никто не может ответить, кроме тебя.

Шэй вспомнил про маленькую записку, сунутую в бумажник, что лежал в его заднем кармане, ― перечень того, что, по его мнению, означает быть цельной личностью. Первым пунктом там значилось: Цельный человек умеет любить. И Шэй не сомневался, что он этого достиг: он любил всех своих домашних и они любили его в ответ. Каждый по-своему, пусть непростой, странной, неправильной любовью, ― но любили. Единственный человек, которого Шэй неспособен был любить, ― это он сам. Никто его этому не научил.

– Боюсь, я все равно устроил тебе проповедь, ― грустно усмехнулся Леннокс.

Шэй, наверное, расплакался бы сейчас, если б не чувствовал себя вконец опустошенным.

– Я бы хотел еще немного посидеть тут один, если можно, ― сказал он.

Леннокс поднялся.

– Задуешь свечи, когда соберешься уходить?

– Хорошо.

Как только Леннокс ушел, Шэй пошел к амвону и погасил огни. Он знал, что после этой ночи он никогда больше не ступит в церковь. Он не собирался ее отвергать ― лишь надеялся найти что-то святое в самом себе.

Натянутая полицией заградительная лента перед казначейской свисала почти до пола. Перешагнув ее, Шэй оказался в небольшой каморке. Наверху виднелся шнур от лесенки на чердак. Шэй потянул ее, люк со скрипом открылся, и юноше припомнилось, как Марли взяла его за руку, когда они забирались туда восемь лет назад, и какое глубокое единение они тогда с ней обрели. Он забрался на свежевымытый настил чердака. Увидел ту доску в углу, на которой когда-то обнаружил мамины туфли. И тот закуток, откуда достал и переложил к себе в карман кольцо Марли.

Затем он одолел лесенку из тринадцати насечек в стене, ведущую на верхушку звонницы, где как раз через пятнадцать минут колокол должен был возвестить о начале нового дня. Шэй примостился на карнизе площадки, точно орел в гнезде. С этой высоты Меркьюри обозревался от края и до края, и все, что внизу, просматривалось как на ладони.

Он увидел, как внизу невдалеке резко остановилась патрульная машина Патрика. И хотя Шэй находился на высоте пятиэтажного дома, он заметил, как из-за здания мэрии показался его брат. Патрик с Бэйлором поговорили о чем-то, чего Шэй, разумеется, не мог слышать. Потом Бэйлор пошел прочь, Патрик последовал за ним. Шэй узнал эту энергичную, с запальчивостью, походку. Это означало, что Патрик разыскивает его. Потом Бэйлор сел в полицейскую машину, и они вместе уехали.

Строго по времени часы пробили полночь. Прошел час, затем еще один. Шэй ступил на покатую крышу. Покрытая мхом и влажными листьями, она была скользкой и крутой и явно нуждалась в замене. С опаской он перешел к той стороне колокольни, откуда открывалась южная часть городской площади, с почти пустой парковкой перед антикварным магазином. Там, уронив голову в ладони, сидел на капоте своей машины Патрик.

Шэй сделал еще шаг, и под его ногой сломалась сухая веточка, застрявшая в отслаивающейся черепице. В ночном воздухе раздался легкий хруст, и Патрик поднял голову. Заметив наверху Шэя, он встал на ноги.

– Давай спускайся! ― крикнул Патрик так громко, насколько ему хватило смелости кричать в ночном городе.

– Нет.

– Нам нужно поговорить.

– Ну так говори.

Шэй ответил так потому, что знал: Патрик не станет это делать ― уж точно не здесь и не тогда, когда жители окрестных домов с любопытством прильнут к окнам, заслышав его голос.

Патрик зашел внутрь церкви. Спустя считанные минуты его голова показалась на звоннице, как раз под медным колоколом.

– Лучше перейди куда-нибудь, ― посоветовал ему Шэй, ― потому что эта штука сейчас начнет звонить.

– Думал, я сюда не полезу? ― Патрик ухватился руками за карниз. ― Что только Джозефы могут разгуливать по крышам?

– Здесь очень скользко. Но поступай как хочешь, ― сказал Шэй, хотя ни один из них ни разу не делал то, что действительно хотел.

Осторожно соскользнув с карниза, Патрик двинулся, балансируя, по крыше и вскоре оказался в десяти шагах от друга.

– Ты должен мне пообещать, что больше никому про нас не расскажешь. ― Лицо у Патрика было темным, как ночное небо. ― Ты мне ни разу не заикнулся, что Марли в курсе.

– Естественно, она в курсе, Патрик. Мне и не надо было ничего ей говорить. Она меня чувствует.

– Кажется, мы договорились, что это будет сугубо между нами.

– Вот, значит, кто я для тебя? ― Шэй впервые заговорил так громко, как ему хотелось. ― Всего лишь секрет?

Патрик сделал к нему еще шаг, выровнял равновесие.

– Просто пообещай.

– Мы с тобой уже третий раз это обсуждаем, Патрик. Сперва после той драки в школьной раздевалке, потом после похорон матери и вот сейчас. Мы по-прежнему в той же точке, где были в пятнадцать лет, и я больше не хочу в ней оставаться.

– Что ты хочешь этим сказать? ― спросил Патрик.

– Я уезжаю.

Патрикусмехнулся.

– И куда же ты подашься?

И вновь Шэй окинул взглядом свой город от края и до края.

– Да куда угодно.

– Но ты не можешь просто взять и уйти.

– Можешь тогда ты прийти, ― Шэй жестом показал на разделявшее их пространство и положил ладонь на грудь.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Почему? ― спросил Шэй. ― Объясни причину.

Ботинок Патрика скользнул каблуком на замшелом участке, но, взметнув руки по сторонам, парень удержал равновесие.

– Это ты из-за кольца Марли? ― спросил Патрик. ― Так забери. Мне оно и на фиг не нужно.

Внезапно Шэя осенило, почему они с Патриком никак не могут прийти к согласию. Патрик по-прежнему пытался во всем наводить порядок. Ему требовалось вернуть кольцо, раскрыть дело, расчистить чердак. Все, кого в своей жизни любил Шэй, вечно кипели из-за каких-то эфемерных вещей ― из-за обручального кольца, бордовых туфелек, рояля, барабанных палочек. Все это так легко можно было взять и вернуть на место.

– Потому что не всякий бардак надо приводить к порядку, ― сказал Шэй и, помолчав, добавил: ― Я тебе не заморочка, с которой надо разгребаться.

– Просто подожди немного, ― сказал Патрик, поворачиваясь лицом к звоннице. ― Сам поймешь, что лучше тебе нигде не будет.

Он сделал было шаг, и тут начал звонить колокол. Громким неторопливым боем, чтобы слышно было во всем Меркьюри.

От первого удара крыша задрожала. Часы на церковной башне отмечали течение времени. Взросление, старение, забвение всего того, что никто не желал знать.

Колокол ударил второй раз, и Патрик внезапно потерял равновесие.

– Шэй! ― позвал он на помощь, но тот был слишком далеко, чтобы его удержать, а уклон – слишком крутым, чтобы Шэй к нему прыгнул.

– Спокойно! ― тихо произнес Шэй. ― Аккуратненько переставь ноги назад, одну за другой, и жди, пока я подойду.

Однако подошвы у Патрика оказались стоптанными и не смогли его удержать. С третьим ударом колокола он начал съезжать вниз.