Когда Мик вызвался сам отвезти Элизу на прием к врачу в утро, что предшествовало ее смерти, Бэйлор, равно как и Шэй, принял это за хороший знак. Радость свою он изъявил по-своему ― выпив одну порцию «Джеймисона» вместо двух. Ночью он проснулся от воплей Шэя и, побежав к матери, обнаружил, что она приняла все таблетки из пузырька, который дал ей врач. Мик уверял, что это снотворное, стоя на безопасном расстоянии, в стороне от умирающей Элизы.

Бэй видел, что отец потрясен случившимся. Мик не был сделан из стали, он состоял из костей и плоти, и у него имелось сердце. Чего ему не хватало, так это самооценки. И силы духа, чтобы спросить себя, какую жизнь он выбрал бы в переломный момент. Готов ли он был изменить себя? Это и находилось на дне того чана, в котором они все вместе плавали: Мика ничто не могло изменить ― ни на пороге отцовства, ни когда его поймали за руку на воровстве, ни когда серьезно заболела жена. Он был все тот же человек с бескрайними фантазиями, который больше двадцати лет назад вселился в железнодорожный вагончик и который никогда не признавал своих ошибок и неудач.

Впервые в жизни Бэйлор задался вопросом: а что, собственно, строили Джозефы? Возможно, некую эфемерную империю, специализирующуюся на кровельном ремесле, ― но уж точно не крепкую семью с долговечными, надежными отношениями. «Что мы вообще делаем?! ― хотелось ему во всю глотку закричать отцу. ― И было ли для тебя это когда-то так же важно, как для меня?»

Мик полагал, что обеспечивает наследство для своих сыновей. Но вся правда о его наследии лежала сейчас перед ними мертвой на полу: женщина, не сумевшая остаться в живых, и ее муж, убежденный, что именно этого она и хотела.

Придерживая тело матери, Бэйлор думал: насколько глубоко взаимопонимание, что возникает между мужем и женой, постоянно живущими бок о бок? Ведь в какой-то момент любой брак, должно быть, превращается в свалку всевозможных безделушек, недосказанных фраз, укатившихся по полу зажимов от сережек. Была ли передозировка лекарства случайной или целенаправленной, Бэйлор не мог знать точно. Единственное, что он понял: вытягивать всю правду из отца будет намного тяжелее, нежели пытаться просто выплыть после кораблекрушения. Все осколки и артефакты потонули слишком глубоко, чтобы их еще можно было поднять на поверхность.

Бэйлор не ведал, что означает быть мужем, и сомневался, что ему вообще доведется это испытать. Зато он хорошо знал, каково это ― быть сыном, и в тот день он понял, что воспринимал все неверно. Любовь и преданность проявляются не в том, чтобы игнорировать чьи-то преступления. Джозефы нажили себе бед не потому, что отказывали друг другу в милосердии, а потому, что делали вид, будто никто из их семьи в нем не нуждается. Бэйлор узнал, на что способен его отец, ― и стал его игнорировать. Он устал от выходок Мика и поставил на нем крест как наказание, которое в итоге понесла Элиза.

Бэй уверил себя, что не меньше Мика виноват в столь ранней кончине Элизы. Он очень старался уважить единственное желание матери ― не стать таким же, как отец, ― и в итоге хороший сын потерпел неудачу.

Бэй был слишком сокрушен случившимся, чтобы сознавать все то, что происходило дальше. Он не помнил ни то, как пытался оживить мать, ни тот момент, когда понял, что это уже невозможно. У него не отложились в памяти ни колючий спор Марли с Уэйлоном, ни заключение коронера, ни посещение дома ритуальных услуг на другой стороне улицы. Он понятия не имел, как у него на дверной ручке с утра в день похорон оказался чистый отглаженный костюм с галстуком, ни то, откуда он вообще появился. Не понимал, почему приехавшие три сестры Элизы глядят на всех Джозефов с неприязнью. Бэй позабыл про свою оплошность на надгробной речи. Забыл, сколько выпил виски по дороге с кладбища, возвращаясь домой один.

Бэй помнил только то, как заметил на поминках Джейд ― его маяк в море скорбящих, ― и как силился до него доплыть, но был снесен волной отлива. Он словно пытался говорить под водой, у него быстро заканчивался воздух, и он так и оставался неуслышанным.

Ему страшно не нравилось жить в этом доме, и он винил во всем себя, и ему уже опять хотелось постричься.

Бэйлору некуда было бежать от навалившейся правды, вгонявшей его в удрученное состояние. И он поднялся по лестнице, стремясь к ласково манящему лучу света в самом конце коридора ― прочь от людей, подальше от материнской спальни. В комнате он обнаружил Марли ― сигнальный огонь, светящийся на фоне половинки луны. Как и Джейд, она отчаянно выправляла курс своего корабля в бурлящих водах, в то время как мужчины вокруг нее прыгали за борт. И Бэйлором завладело желание прокрутить стрелки часов назад ― к той поре, когда он еще мог бы стать достойным ее света.

Если бы она подарила этот свет ему, а не Уэйлону, Бэйлор сейчас не был бы таким неудачником. Он уже устал постоянно слышать, что поздно ждать чудес. У него кружилась голова, и Бэй решил, что, наверное, заснул и обнаружил, что Марли ждет его во снах, и хотя бы в них он не будет одинок. И он поцеловал ее…

Из сладкого оцепенения Бэйлора вырвал брат, швырнувший его на пол. Бэй пришел в себя препаршивейшим образом, свирепо жаждая крови. Бэйлор был не в силах признать, что он тоже в ответе за смерть матери, зато мог подпортить идеальную наружность братца, мог двинуть ему как следует и снести ответный удар.

Качнувшись назад, Бэйлор яростно замахнулся, попав локтем во что-то мягкое и податливое. Взметнувшаяся, как занавеска на ветру, Марли отлетела назад, и Бэй услышал собственный вскрик. Он бы все тем же ревнивым мальчишкой, который в конце горки толкнул младшего брата в грязь. Тот, кто наговорил ему гадостей на бейсбольном поле после того, как Уэй принес команде победу. Был лишь вопрос времени (и смерть Элизы это ускорила), чтобы Бэйлор совершил тот грех, за который не будет прощения.

Кончилось тем, что Джейд вытолкала обоих братьев из комнаты, и для Бэя началось его падение в адскую бездну.

Позднее, когда дом опустел и на столе остался лишь недоеденный огромный пирог, Бэйлор никак не мог заснуть. Зачем вообще кто-то притащил сюда этот пирог, дивился он. Нынешняя трапеза была не праздником жизни, а признанием их неудачи, неспособности окружить эту жизнь заботой. Бэйлор знал, что должен сейчас сделать: проведать Шэя, которого он на поминках не видел, и извиниться перед Марли. Но вместо этого Бэйлор побрел мимо здания мэрии и вскоре уже постучал в окошко квартиры Джейд. Бэй позвал ее несчастным, как у вечно обиженного бассет-хаунда, голосом, затем еще раз стукнул кулаком по стеклу. Когда он уже прижался лбом к входной двери, створка вдруг приоткрылась ― но лишь настолько, насколько позволяла дверная цепочка.

– Теперь так, значит? ― сказал он появившейся в узком проеме части лица Джейд: одному глазу, сверкающему, точно драгоценный камень, половине носа и изгибу губ.

– Ты должен уйти, ― жестким голосом ответила она. Куда только делась та теплота, с которой они общались при ярком свете ее салона! ― Здесь Тео.

Бэй готов был поклясться, что стал растекаться на ее пороге.

– Тео меня нисколько не боится, Джейд. Впусти меня.

Она мотнула головой, и Бэйлор понял ясный намек в ее колючем взгляде. В нем были не гнев, не скорбь и вовсе не сострадание (смел ли он на такое надеяться!). Джейд для него уплыла навсегда. Он потерял ее доверие и вернуть его уже не мог.

– Я боюсь тебя, Бэйлор, ― сказала она. ― А теперь уходи.

Закрыв дверь, она заперла замок, несмотря на то, что цепочка так и осталась на месте. Он тяжело осел, прислонясь спиной к двери, и впервые за долгое время заплакал.

Проснулся Бэй спустя несколько часов в собственной постели, сам не помня, как туда попал. Спускаясь по лестнице, он ощущал, как сквозь поры просачивается едкий запах виски. Мужчины их семейства стояли в лучах утреннего солнца, точно шахматные фигуры. Ладья, король и пешка. Коня между ними не наблюдалось.

Марли исчезла. Еда была остывшая, возле открытых окон вились мухи. С улицы слышно было, как сигналит мусоровоз, однако ни один из них не вышел из дома, чтобы выставить мешок к краю тротуара. Первый раз мужчины семейства Джозеф существовали в этом доме без женщины, которая бы их пасла и направляла. И каждый из них вдруг обнаружил, что не способен сам шевельнуть и пальцем.

– Шэй, ― с горечью произнес Уэйлон, ― скажи, куда она укатила?

Юноша был уже красным и дрожал, однако стоял на своем.

– Марли нужно время, Уэйлон. Как ты не понимаешь, что ты ее разочаровал? ― Шэй сердито покосился на Бэйлора. Так младший братец еще ни разу на него не глядел. ― И все вы вместе ее разочаровали.

Уэйлон издал горестный, раздосадованный стон и, резко повернув голову, пронзил Бэйлора уничтожающим взглядом. Затем шумно вышел из комнаты. Мик отправился к себе в подвал. Вскоре оттуда послышалось шарканье вращающегося горчарного круга. Шэй, вздохнув, достал мусорный пакет и принялся за уборку. Проследив взглядом, как он стряхивает в пакет остатки большого пирога, Бэй не нашел в себе сил спросить, все ли с братом в порядке.

Так продолжалось несколько дней, потом растянулось на несколько недель. Создавалось впечатление, будто их дом захвачен живыми мертвецами. С отсутствующим взглядом все четверо бесцельно забредали на кухню и молча уходили. Дверь в кабинет оставалась закрытой. Бэйлор и близко не воздал должного Уэйлону за те заказы, что тот обеспечил. Теперь Уэй праздно слонялся по дому, и двигатель их бизнеса заглох. Бухгалтерия пребывала в беспорядке. Мик невозмутимо продолжал заниматься своими повседневными делами: то где-то строил крыльцо или террасу, то перекладывал кому-то печь. Иначе говоря, делал то, что требовалось ему для выживания, в то время как его сыновья бессмысленно метались и махали руками. Бэйлор знал, что жизнь у Мика была непростая, хотя ему всегда очень везло. После всякого крушения его благополучно доставали из обломков.

Шэй снова начал ходить в школу, и в доме сделалось еще безлюднее, чем прежде. Однажды, когда после отъезда Марли минул примерно месяц, в дверь позвонили, и Бэйлор, до этого момента всецело предававшийся сидению на диване, тяжело пошлепал в прихожую. На крыльце он увидел Энн в легкой пелерине, державшую в руке небольшой полузавядший букет.

У Бэйлора, успевшего отвыкнуть от чьего-либо общества, в недоумении раскрылся рот. Он решил, что соседка наверняка пришла забрать емкость от кассероли, оставленную здесь с поминок, ― может быть, ту самую, с водяными каштанами. В этом он был так же уверен, как и в том, что все эти блюда отправились в мусор.

– Э-э… ― небрежно произнес Бэйлор.

Энн побарабанила пальцами по широкой пластмассовой пряжке ремня у себя на талии. Бэй быстро ощупал футболку и штаны, убеждаясь, что выглядит прилично.

– У вас протекла крыша? ― осведомился он.

Женщина отрицательно мотнула головой.

– Проблема с твоим отцом, ― ответила Энн, и эти слова ударили Бэйлора, точно сырая бетонная чушка. Взгляд, которым одарила его Энн… Теперь Бэйлор его узнал. Это была та же сдержанная презрительная усмешка, с которой люди смотрели на Элизу, желая, чтобы она приструнила мужа.

– Что на этот раз он учудил? ― спросил Бэйлор.

Как оказалось, немало. Оставил на пороге у Энн букет ромашек и уже дважды пригласил ее вместе поужинать.

– Недвусмысленные намеки он мне делает уже не один год, но теперь, после смерти вашей матери, вообще не принимает отказа.

Бэйлор понял: от него ожидают, что он положит этому конец.

Не приемлет отказа! Что хорошо для бизнеса, то опасно с женщинами. В то утро Энн была уже не первой, кто обратился к Бэйлору по тому же вопросу. Мик то же самое проделал с тремя другими дамами, найдя их по церковному справочнику. А еще он заявился на общественное собрание в местном отделении Elk Club, предложил себя в мэры Меркьюри на безвозмездной основе ― и был единогласно принят. Народ сердобольно жалел вдовца и винил во всем его сыновей. Весь город как будто бросился спасать Мика, причем за счет его детей.

Этого Бэй не мог выдержать на одних своих плечах.

Уэйлона он отыскал у того в комнате. Брат лежал на постели лицом вниз, шторы были плотно задернуты. Это жалкое зрелище напомнило Бэйлору, как сам он много ночей укрывался с головой одеялом той поздней осенью, когда Уэйлон и Марли стали жить вместе. Он не мог слышать тихие скрипы и приглушенные вздохи, когда они таились как могли, занимаясь любовью. Как же Бэйлор этого желал! Нет, не самой Марли ― он понимал, что уже слишком поздно, ― но этого чувства, когда жаждешь кого-то рядом с собой так сильно, что, кажется, тебя разорвет от страсти, не вмещающейся в столь малое пространство.

В спальне Уэя было душно. Бэйлор распахнул окно, одновременно раздернул занавески и сказал брату:

– Нам нужно поговорить.

– Не хочу я с тобой разговаривать.

– Да мне начхать. Батя шляется по городу и всех женщин, у которых еще течет в жилах кровь, приглашает с ним поужинать. ― Помолчав немного, добавил: ― Прикинь, Уэй, он стихи им пишет!

Мик не раз сочинял сонеты для Элизы, и она, едва прочитывая их, застилала этими листками свои шкафчики.

Кровать затряслась. Сперва Бэй стал озираться, ища источник колебаний, но потом увидел, что его брат хихикает, как гиена. Как будто это не его жена недавно сбежала в поисках лучшей жизни. Уэйлон перевернулся на спину, весь напрягшийся от смеха, не в силах успокоиться.

– Крайне рад, что тебя это так потешило, ― проворчал Бэйлор.

Поглядывая на от души смеющегося брата, Бэй почувствовал, что неудержимо оттаивает изнутри. Наконец, уняв веселье, Уэйлор утер глаза и посмотрел на Бэйлора.

– Фу-уф, ― выдохнул он.

– Ах да, он же теперь еще и мэр, ― добавил Бэй. ― Так что вот такие дела.

– Вот блин… ― Уэйлон поднялся, натянул джинсы. ― Похоже, нам придется отправляться по городу с извинениями.

Он так быстро пришел в себя, готовый, как всегда, покрывать выходки Мика, что Бэйлору даже сделалось не по себе. Это было не нормальное проявление сыновней любви, а какой-то условный рефлекс.

– Погоди, ― сказал Бэйлор, ― ты вовсе не обязан за ним все подчищать, Уэй.

– Мама хотела бы, чтоб мы это сделали. ― Он провел ладонью по щетине. ― Разве нет?

– Это уже, знаешь, не достаточно весомая причина. А может, и никогда весомой не была.

Казалось, будто Уэйлон держит тяжелый груз, который никак не может с себя скинуть.

– Что ты имеешь в виду?

Бэйлор подумал немного и сказал:

– Мать учила нас, что, спасая Мика, мы спасаем семью. И знаешь что? Это не сработало.

Уэйлон сел на край кровати.

– Зачем тогда вообще ты приперся мне это сообщить?

– Просто я подумал… ― Бэй осекся. У него не хватало духу сказать, что у него просто глубокая потребность в брате.

– Ты не захотел заниматься этим в одиночку, ― кивнул Уэй. ― Я понял.

Бэй опустил глаза к ковру.

– Как минимум нам надо извиниться перед Энн, ― сказал Уэйлон. ― Может, не помешает кому-нибудь лужайки покосить.

– Хорошо, ― согласился Бэйлор, поскольку не представлял, как заставить брата понять, что его роль вечного спасителя семьи по большей части была иллюзией. ― Договорились.

Уэй накинул свежую рубашку, и вместе братья двинулись к прихожей.

Джозефы-сыновья еще только начинали постигать, как Элизе удавалось держать Мика под контролем, но одна истина между ними оставалась неизменной. Всякий раз, как Бэйлор делал хоть маленький шажок, чтоб сократить разделявшую их с братом пропасть, Уэй с готовностью кидался ему навстречу.

Дела как будто стали лучше, но до конца все ж не наладились. Бэйлору еще предстояло извиниться за то, что полез целоваться к жене брата. Марли так и не вернулась. Мебель, раздвинутая перед поминками на первом этаже, до сих пор стояла по краям гостиной. Рабочий телефон постоянно звонил, но на звонки никто не отвечал. Бэйлор отказался от надежды найти и удержать любовь своей жизни. И в этом он не мог винить ни отца, ни мать, ни братьев, ни кого-либо еще, кроме себя.

Накануне того дня, когда Бэйлор отправился к Марли уговаривать ее вернуться, он сам постригся перед зеркалом в ванной. Результат никак не походил на его образ в исполнении Джейд ― благородный и ухоженный. Скорее он демонстрировал то, каким был Бэй на самом деле ― резким и грубым.

Когда он вышел на террасу, Уэйлон сидел на ступенях крыльца с голым торсом ― так он теперь часто проводил время. Бэй опустился рядом с ним, уперся локтями в колени.

– Послушай, я не люблю твою жену… ― И когда Уэй холодно покосился на него, поспешно добавил: ― Ну, не в том смысле. В общем, я хочу сказать, что мне не следовало ее целовать. Меня заклинило на каких-то мыслях, и даже не знаю как, но в итоге туда затесалась Марли. Я был пьян, и я виноват. Прости.

– Принято, спасибо, ― кивнул Уэйлон. Он помолчал немного, потом вдруг резко развернулся к Бэйлору: ― А тебе не кажется странным, что мать с отцом за всю жизнь не научились просить прощения? Я вот копаюсь в памяти и никак не могу припомнить. Они никогда не извинялись друг перед другом или перед кем-то из нас. То есть ― вообще ни разу. Не знаю почему, но вряд ли им гордость мешала. Может, они считали, что это не имеет смысла?

– А он есть?

Бэйлор никогда не думал на эту тему. Уэйлон всегда был такой мастак на извинения, что Бэю и в голову не приходило, что брат мог усомниться в их пользе.

– Она забрала у меня ребенка. Я про Марли. ― Мысли Уэйлона мгновенно перескочили с одной обиды на другую. ― Разве это исправишь одним извинением?

Если на это и был какой-то ответ, Бэйлор его не знал. Единственное, что он знал точно, что Уэй настолько зациклился на спасении Мика, что мог потерять самого себя. Ему необходимо было, чтобы вернулась жена. Да и всем им это было сейчас жизненно важно.

И Бэй оказался единственным, кто готов был поехать и ее уговорить.

Марли домой возвратилась, однако их жизнь не вернулась в прежнюю колею. Да и как бы это могло быть! Все они после смерти Элизы очертили свои границы. Марли ждала поддержки от Бэйлора, а он ей этого не дал. Уэйлон ее порицал, а Шэй вообще исчез с горизонта. Марли потеряла весь прежний пыл, осталось лишь слабенькое тление.

И теперь Джозефы занимались тем единственным, что действительно умели делать. Строили свой бизнес дальше. Работа брала слово вместо них, когда случалась надобность в споре. Или когда одолевала скорбь. Мужчины ездили все дальше и надольше. Им выпадали новые потери: то несостоявшиеся заказы, то работы, застывшие на середине из-за прекращения финансирования, поскольку экономика Питтсбурга терпела удар за ударом[47].

Хотя Марли в своей жизни починила всего одну крышу, она теперь знала почти все, что связано с кровельным делом. А чего не знала ― старательно изучала. Когда начал быстро развиваться интернет, Марли решительно ввела компанию «Джозеф и сыновья» в новую цифровую эпоху. Она легко перешла с дискового телефона на электронику, с телефонных сетей на роутеры. Она в совершенстве овладела юридическим жаргоном контрактов и страховых договоров. Если и существовало доказательство, что человек способен полностью себя переделать, примером была невестка Бэйлора. Марли всячески росла, она докапывалась до любых мелочей, она носила тысячу лиц, и каждое выказывало ее в новом свете. Благодаря этому семейство Джозеф процветало. Бэйлор боялся, что однажды она сломается ― как когда-то сломалась Элиза. Он был свидетелем уже двух браков, переросших в итоге в деловые сделки, хотя и до конца не был уверен, что виной тут кровельное ремесло. Во всяком случае, сам он об этом мало что знал.

Джейд больше ни разу его не стригла. Она никогда не заходила к ним домой, никогда не присылала Бэйлору рождественских открыток, никогда не садилась рядом с ним на школьных концертах Тео. Он по-прежнему по ночам проходил мимо ее салона с небольшой квартиркой наверху.

Однажды вечером, спустя примерно год после смерти Элизы, Бэйлор заметил в окне знакомый силуэт. Его Джейд была такой гибкой, такой храброй и сильной! Все в нем замирало от неодолимого желания к ней. Бэйлор представил, как подбежит к ее двери, как упадет к ее ногам, как станет для нее надежным убежищем, которого ей так недоставало и которое она заслуживала. Но тут Бэйлор поднял взгляд и увидел, что Джейд там не одна. Другой мужчина коснулся ее волос, поцеловал в губы, увлек за собой на пол.

Джейд полюбила другого. Марли познакомила подругу с плотником, с которым они вместе работали прошлой весной, ремонтируя антикварный магазин. Он был симпатичным парнем и, наверное, никогда не болтал чего не надо и там, где не надо. А еще он соорудил такую великолепную деревянную лестницу, каких Бэйлор в жизни не видал.

Спустя год Джейд вышла за него замуж.

Так и получилось, что Бэйлору позарез хотелось постричься в тот вечер, когда Марли с Уэйлоном были заперты в полицейском изоляторе. К тому времени Бэй уже привык к ощущению постоянной нехватки чего-то, к тому, что он вечно кого-то разочаровывал и разочаровывался. Когда обнаружили тело священника, Бэйлор готов был к тому, что правда неминуемо всплывет.

Да, той ночью на чердаке он спас честь матери, думал Бэйлор, но сделал это совсем не так, как надо. Теперь он сожалел, что просто не расспросил Элизу, что именно произошло. У него не было никакого варианта для сравнения своего выбора ― маячили лишь смутные воображаемые силуэты того, что на самом деле могло быть. Волей случая он оказался сопричастен к секрету матери. Хорошему или плохому ― было неважно. Для Бэйлора это лишь свидетельствовало, что Элиза не получила того, чего ждала от жизни, равно как не получил этого и он. Бэйлор понимал, к любви это не имеет никакого отношения. И все же он по-прежнему ее любил.

В ту ночь, когда нашли труп пастора Холлиса, Бэйлор после полуночи тихонько бродил возле здания мэрии. Нежданно подъехал патрульный автомобиль.

– Ухожу, ухожу, ― пробормотал Бэй, даже не оглядываясь.

Когда мотор за спиной заглох, Бэйлор все же обернулся. У полицейской машины, прислонившись к капоту и сложив у груди руки, стоял Патрик. Выглядел он нервозным и каким-то спекшимся. На миг у Бэя даже промелькнул в голове вопрос: с чего это Патрик так весь пожух от перехода во взрослую жизнь?

– Я ищу Шэя, ― сказал тот вместо «здравствуй». Стрельнул глазами влево-вправо. ― Не в курсе, где он?

– Не знаю, не видел.

Бэйлор продолжил путь, подальше от салона Джейд. Патрик его догнал.

– Есть какие-то соображения, как обручальное кольцо Марли могло оказаться рядом с тем трупом?

От этого вопроса Бэйлор застыл на полушаге.

– Наверное, лучше спросить об этом саму Марли, ― невозмутимо ответил он, хотя у самого сердце тревожно заколотилось.

О том, что они с Марли сделали для Элизы, не было сказано ни слова, и все, что могли им предъявить, ― это тело мертвого человека, которого никто из них при жизни не любил. Конечно, несправедливо было, что они предпочли правде молчание Элизы. И все же Бэйлор никак не мог об этом сожалеть.

– Марли я спрашивал, ― продолжал Патрик. ― Она отказалась говорить, так что я сунул ее ненадолго в камеру. Она там сейчас с Уэйлоном, как мне недавно сообщили.

– Погоди-ка, ― развернулся к нему Бэйлор. ― Что ты сделал?

– Ну, ты ж сам знаешь, Бэй, какой она бывает доставучей, как бы там Шэй ее ни боготворил.

Тут у Бэйлора чуть не отвисла челюсть. Это было настолько очевидно ― он даже не мог поверить, что прежде этого не замечал. Патрик ревновал друга к Марли. К той женщине, которой только вчера пришлось отбеливать свои пушистые белейшие полотенца после того, как двое мужчин по очереди перепачкали их пурпурной краской.

Вдалеке на светофоре желтый сменился красным.

– Ты специально прикидываешься идиотом? ― спросил Бэйлор. ― Или у тебя это естественное состояние?

Патрик густо покраснел, и Бэй понял, что того съедает заживо лютая зависть. Патрик жаждал той же непринужденной преданности, что связывала Шэя и Марли, или чего-то подобного. И Бэйлор это раскусил.

– Я собирался их вскоре выпустить, ― сказал Патрик.

– Ты это сделаешь немедленно, ― указал Бэй на патрульную машину.

Бэйлор поехал вместе с ним. Они свернули за угол, направляясь к полицейскому участку. Во всех домах было темно, но кругом сияли столь привычные для летней поры светлячки.

Руки Патрика с побелевшими от напряжения костяшками вцепились в руль.

– Ты как-то странно себя ведешь, ― заметил Бэйлор. ― И труп тут явно ни при чем.

– Просто мне нужно поговорить с Шэем, только и всего. ― Патрик зарулил на парковку перед отделением. ― Пока он не поговорит с кем-то еще.

– А может, он не хочет с тобой разговаривать. ― Бэйлор сам не раз это испытывал на собственной шкуре.

После того как Марли с Уэйлоном были выпущены на волю, Патрик с Бэйлором остались стоять в углублении на входе в опустевший участок. Безразличные друг к другу, точно два краба-близнеца, часто пребывавшие в угрюмом одиночестве.

– Все равно мне надо будет взять у них показания, ― произнес Патрик.

– Позволь, я сэкономлю тебе время, ― отозвался Бэйлор, глядя, как вокруг мерцают светляки. ― Ни хрена полезного они тебе не скажут. ― Помолчав, он добавил: ― Если ты хочешь помириться с Шэем, так просто иди и помирись, черт подери.

Патрик потер ладонью лоб.

– И как?

– Спроси чего полегче. Но я тебе вот что скажу. Не всякая загадочная смерть ― убийство, и не всякая тайна ― это грех.

У Патрика расширились глаза.

– Что тебе Шэй рассказал?

– Ничего. ― Бэйлор никогда не был тем, к кому тянулись с признаниями. ― Но если бы мне нужно было найти Шэя, я бы начал с крыши.

Бэй сказал чистую правду. Шэй никогда ничего ему не открывал о себе, но это было и неважно. Он желал младшему брату такого счастья, какого никогда не испытывал сам.