― Вот дерьмо, ― обронил Бэйлор.

Очевидно, Холлис заманил ее сюда и изнасиловал. Иначе с чего бы Марли сюда кралась посередь ночи, да еще и на пару с Джейд? С его ограниченным воображением казалось куда правдоподобнее, что Элиза Джозеф совершила убийство, нежели осознанно изменила мужу. Бэйлор долгое время пытался спасти отца от него самого ― и что это дало хорошего? Быть может, настала пора спасать мать?

Бэйлор знавал нескольких ушлепков, которые шлялись до утра по всему Меркьюри, обеспечивая в городе безопасность и порядок. Шаркая по асфальту, они не раз провожали его до дома холодными ночами, когда Бэй болтался по улицам.

– В жизни не видел другого такого человека, у которого и крыша есть над головой, а он все равно слоняется как бродяга, ― сказал как-то один из них, мало заботясь, слышат ли его спутники.

Если кто узнает, то в этой смерти мать будет замешана до конца своих дней, понял Бэйлор. На чердаке воняло хлоркой. Марли с Джейд явились сюда, изображая Ангелов Чарли и возомнив, что парой губок можно запросто стереть следы присутствия Элизы. Бэйлор решил, что он лучше знает, что делать. Если найдут труп, горожанам не потребуется много времени, чтобы начать розыски человека, с этим связанного.

В идеале было бы, решил Бэй, вытащить тело с чердака. В реальности оно оказалось чересчур тяжелым. К тому же Бэйлор был еще и пьян. На улице пошел ливень. Слышно было, как капли дождя лупят в крышу колокольни. А потому Бэйлор сделал то, что, собственно, делал всегда для защиты от природных стихий. Он обеспечил трупу водонепроницаемость. Из своей Куколки, припаркованной перед родительским домом, он принес рулон термоусадочной пленки, затем надежно скрепил получившийся кокон и оставил среди хоровых одежд. Напоследок он поднял и накрепко закрыл люк на чердак. Затем надел ботинки и поспешил домой, стараясь успеть до рассвета.

Для всех остальных домашних выглядело это так, будто утром Бэйлор поднялся ни свет ни заря и решил принять душ перед работой, а не после. Под горячими струями ему понадобилось стоять так долго, что Мик начал барабанить в дверь, напоминая про количество воды. А Бэйлор вспоминал спрятанное им тело священника и размышлял, не такова ли настоящая любовь: увидеть наихудший поступок любимого человека и не дать ему понять, что ты об этом знаешь. Он не сделал то же самое для Мика, когда того поймали на воровстве из общих денег, потому что никогда не любил его так, как любил мать.

И сколько бы ни лил он на себя воды, эту ночь ему смыть с себя не удавалось.

Естественно, матери становилось все хуже. Энн стала вместе с ней ходить в магазин за продуктами, потому что Элиза вечно не могла вспомнить, что именно она пришла купить. Бэйлор даже волновался, что она разболтает кому-нибудь про пастора Холлиса и он не сможет ее вовремя удержать.

Протрезвев с утра, Бэйлор задался вопросом, насколько благоразумно он поступил. Он стал внимательней приглядывать за матерью, уже имея представление, на что она способна. Элиза между тем продолжала заниматься своими обычными делами. И это потрясло Бэя до глубины души. Ей не требовалось абсолютно никаких усилий, чтобы держаться так, будто ничего не произошло, и Бэйлор невольно задумался: а что еще она может скрывать? И когда он перестал быть ее единственным наперсником?

Бэйлор терпеть не мог предаваться философиям, считая это бесполезнейшим занятием. И все же эта новая напасть заняла все его мысли и лишила сна. Помаявшись так пару дней, Бэйлор отправился на ежемесячную стрижку к Джейд, которая, как ему было известно, тоже знала, что произошло той ночью. И еще он понимал, что Джейд ничего ему не расскажет. Бэйлора Джозефа не считали достойным доверия.

Джейд, как всегда, излучала тепло и хрипловато посмеивалась, и, как всегда, из колонок у нее лился легкий рок. Но в тот день Бэй ощутил в ней напряженность. С отсутствующим видом она вымыла ему волосы, держась непривычно резко. Бэйлор воспринял это нормально, зная, что она ведет себя так не специально. Сев в кресле перед зеркалом, Бэйлор обратил внимание, как она задумчиво глядит на свои ножницы. И, не сдержавшись, спросил:

– Что, трудная неделя?

Как по команде, Джейд осветилась улыбкой.

– Что, так заметно? Извини.

– Да ничего. Мне даже нравится, что у тебя все на лице написано.

Джейд сморщила нос, и Бэйлора даже в жар кинуло от собственного сомнительного комплимента.

– Я хотел лишь сказать, ― попытался он исправиться, ― что надеюсь, у тебя все хорошо.

Улыбка мгновенно пропала. Джейд запустила пальцы ему в волосы и поглядела на Бэя в зеркало. Общая мрачная тайна словно тянула их друг к другу, хотя мотивы у них были совершенно разные: Джейд это сделала из любви к Марли, а Бэйлор ― из любви к Элизе. Они были наедине, и оба знали, что произошло под крышей колокольни. Но преследовавший их обоих призрак не имел отношения к оставленному там мертвецу ― его породила та преданность, что оба хранили к живым. В какой-то момент это противоречие показалось настолько отчетливым, настолько неприкрытым, что Бэйлор мог бы поклясться: Джейд знает о его роли во всем произошедшем, хотя сам он не произнес ни слова.

– Надеюсь, у тебя тоже все в порядке, ― ответила она.

Внезапно Бэйлора охватил мощный порыв, поразивший его самого: схватить ее обеими руками и признаться, что с ним совсем не «все в порядке», и что, кажется, порядка в его жизни не было никогда, и что это никак не связано с таинственными преступлениями его матери.

– Можно тебя кое о чем спросить? ― произнес Бэй.

Джейд отвела взгляд и принялась сосредоточенно стричь.

– Валяй.

– Как ты думаешь, можно ли всю свою жизнь любить не тех? ― Он все думал о младших братьях, о Мике, об Элизе и Марли ― о спинном мозге в костяке их дома, ― и до конца не понимал никого из своей семьи. Все они предпочли заключить союз с кем-то другим, а не с ним.

Джейд немного подумала, прежде чем ответить:

– Мне кажется, более вероятно, что мы любим как раз тех людей ― но не так, как надо.

Ее слова болью отозвались в его груди, как это порой бывает, когда слышишь правду. До конца стрижки Бэйлор не проронил больше ни слова. Волосы осыпались вокруг него, точно сброшенное оперение. Наконец она смахнула оставшиеся на шее завитки. Бэй потянулся за бумажником, но Джейд придержала его руку:

– Не надо.

– Почему?

– Ты за каждую прошлую стрижку платил мне вдвое больше.

У Бэйлора начало холодеть внутри.

– И что?

Джейд внимательно поглядела ему в глаза.

– Мне кажется, ты деньгами пытаешься сказать то, что должен бы сказать словами. И мне хотелось бы знать, что именно.

Бэйлор оцепенел. Перед ним стояла самая что ни на есть «та единственная» женщина, и Бэйлор ужаснулся, что любовь его окажется «не той». И второго шанса уже не будет.

– Бэйлор…

– Черт… ― единственное, что он смог произнести, после чего быстро ретировался к двери и выскочил на улицу.

В то лето Бэйлор множество раз возил мать на прием к разным врачам, и специалисты в один голос заявляли, что у нее преждевременное наступление деменции. Причем никто не мог толком сказать, ни насколько все будет плохо, ни когда наступит ухудшение. Ясно было лишь то, что они мало что могут сделать.

– Но с чего это вдруг пошло? ― спрашивал Бэйлор, и никто не мог ему дать четкого ответа.

Наследственное у нее это или приобретенное ― но ничего нельзя было исправить. Бэй возмущался: какая вообще польза от врачей, если они могут лишь выдавать скверные вести, которые ему известны и так! Самому ему хватало среднего образования, чтобы понять: его мать не в полной ясности рассудка. Все, чем он располагал после очередного визита в клинику, это кругленьким счетом с оплатой в рассрочку.

Бэйлору не хотелось верить, что все, во что превратилась теперь его мать, ― это безнадежная болезнь. Ее жизнь достойна была гораздо большего, чем такой финал. Мик, кстати, не смог проигнорировать поставленный жене диагноз. То ли тут было показное геройство, то ли некая корысть ― Бэйлор точно не знал. Единственное, что он понял наверняка, что отец струхнул и начал жить так, будто Элизы уже и не было на свете.

Мик начал бубнить про какие-то совершенно нелепые вещи. Говорил, надо переехать в Аризону, чтобы застать там строительный бум. Попутно изъявлял желание открыть еще один бизнес по производству керамики. И по настройке пианино. И основать гильдию изобретателей. Он постоянно что-то говорил, бросаясь эпатажными высказываниями, и его семья давно уже перестала к нему прислушиваться. Элиза научила сыновей спокойно давать Мику говорить и делать все, что ему заблагорассудится.

За месяц до смерти Элизы Бэйлор увидел, что отец в подвале возится с гофрированной трубой, протягивая ее внутрь дома с улицы через небольшое окошко. Труба эта соединялась у потолка с воздуховодом, разведенным по второму этажу. Мик соорудил в своем доме замысловатый лабиринт трубок и каналов, разобраться в котором смог бы разве что его сын.

– Бать, это что еще за хрень? ― спросил Бэйлор. Впрочем, в его тоне не слышалось вопроса, потому что он и так уже все понял.

Быстро подняв на него взгляд, Мик продолжил свое занятие.

– Фургон же заводим прямо возле дома. Эта гофрированная трубка соединит выхлопную трубу с вентиляцией в комнате у твоей матери. И она просто вырубится во сне.

Это прозвучало настолько нелепо, настолько безумно, точно из уст маньяка, что Бэйлор даже усмехнулся. Об этом моменте он будет сожалеть потом всю оставшуюся жизнь. Он ухватил одной рукой серебристую гофру и выдернул из потолка.

– Я знаю, ты в этом доме любишь изображать Господа Бога, ― сказал он, ― вот только ты ― не Он.

Он осторожно выбирал слова, стараясь говорить на том языке, который ясно понимал Мик.

Мик выронил гаечный ключ, и он гулко ударился о бетонный пол.

– Давай-ка, бросай это дело, ― сурово сказал Бэйлор, указывая на трубу.

– Я не хочу видеть, как она умирает.

Вот какая, оказывается, была мотивация у Мика ко всему, что он делал! Он хотел лишь избежать собственных переживаний, сократить свои потери в самом зародыше.

– Съезжай тогда отсюда, ― сказал Бэйлор.

В этот момент Бэй вскипел ненавистью к братьям. Ишь, херувимчики! Видите ли, слишком нежные они, чтобы так разговаривать с отцом! Это приходилось делать Бэйлору, который не старался ни для кого казаться добрым.

Мик сердито ушел из подвала, а Бэйлор достал карманный складной нож и истыкал гофру.

В прошлом имелись кое-какие факты из жизни Мика, которые благодаря Элизе знал только Бэйлор. За несколько недель до рождения Уэйлона у Мика случился нервный срыв, и Элизе пришлось даже звонить в больницу, чтобы его туда забрали. «Он почти что впал в кататонию», ― объяснила она Бэйлору, когда тому уже исполнилось десять лет, и в очередной раз предупредила, чтобы он не становился таким же, как его отец.

Когда Бэйлору был всего год, как рассказывала мать, Мик страдал клаустрофобией и безутешной хандрой. Они еще ни разу не ссорились, из-за чего бы Мик мог так переживать. Хотя, уже став взрослым, Бэйлор мог проследить цепочку провоцирующих факторов, сказавшихся на дальнейшей жизни отца: то предстоящее рождение сына, то неизбежная смерть жены. Тогда, в больнице, его пролечили электротоком и отправили домой. Мик с Элизой ожидали появления второго сына с огромными надеждами, будто это могло решить все их проблемы, потому что первенец, Бэйлор, стал для них разочарованием.

Бэй слышал, как спустя годы после того, как они переехали в большой дом на Холлоу-стрит, мать шепотом рассказывала о психушке по телефону.

– Ничего прискорбнее я в жизни не видала, ― говорила Элиза. ― Я приехала его забрать, а там, перед больницей, стоял на самом краю тротуара какой-то мужичок в костюме и галстуке и ждал, когда его родные за ним приедут. Мик, сев в машину, сказал, что этот тип ждет уже два дня, а семья о нем попросту забыла. Поступи я так же с Миком, я бы никак не смогла с этим жить дальше.

Бэйлора терзало осознание того, что Мик преспокойно поступил бы точно так же и потом жил припеваючи. Элиза была рядом с Миком в его самую мрачную пору, и он обязан был сделать то же самое и для нее. И Бэйлор обещал себе об этом позаботиться.