В ту ночь, когда Бэйлор Джозеф вызволял Уэйлона и его жену из «обезьянника», ему как никогда приспичило постричься. Раздражение ощущалось буквально всем телом: от загривка до копчика. Когда Бэйлор был мальчишкой, мать обычно стригла его, как только волосы начинали завиваться за ушами, ― зажимая их пальцами, распрямляя и отрезая прядь за прядью, аккуратно подравнивая его вьющуюся шевелюру. Делала она это еще долго после того, как Бэйлор стал взрослым, ― методично, как и подобает матери, приводя его голову в порядок. Ее любовь к сыну не была ни бурной, ни небрежной ― она была словно основательно обглоданная грудная кость, оставшаяся от прожитой жизни. Когда рассудок Элизы начал блуждать в неведомых далях, она однажды поранила Бэйлора острием. Это испугало Элизу, что, впрочем, не помешало ей стричь его и дальше, и Бэйлор не мог припомнить, чтобы мать еще хоть раз его травмировала. Рука Элизы была, как всегда, уверенной и точной.

Бэй не хотел, чтобы мать знала, что он за ней все подмечает. На тот момент он счел правильным дать матери право на личное пространство, потому что, если разобраться, что еще он мог ей предложить? Бэйлор даже представить не мог, чего бы Элиза могла хотеть. Но вот что он точно понял (понаблюдав однажды, как мать раскореживает цыпленка-баттерфляй[46], точно бедная птица ее предала), так это то, что он не станет больше подставлять ей под ножницы свою шею.

Чем дальше, тем больше путешествовала Элиза в своих воспоминаниях, там и сям разбивая лагерь, и Бэйлор уразумел, сколько раздора принес он в семью, родившись первенцем.

Как самый старший, Бэй нес на себе бремя знания о прошлой жизни Джозефов, о другой правде, о других версиях родителей. Они не обитали в этом большом доме испокон веков. На глазах у Бэйлора Элиза с Миком превращались из людей, неспособных толком ужиться друг с другом, в родителей, не умеющих сойтись во мнении о воспитании детей.

Его мать никогда не хотела осесть в Меркьюри. Сыну она ни разу такого не говорила ― это вырвалось у нее само, когда они с Миком спорили однажды из-за денег. Из-за чего обычно они ломали копья, так это из-за равенства своих «жертвоприношений». Сколько отдавала Элиза, столько должен был отдать и Мик. Вот только он этого не делал.

Поначалу их долги никак не были связаны с деньгами, а измерялись лишь тем, чем обязаны были друг другу они, при том что ни один никогда не был удовлетворен. Они словно вели вдвоем гроссбух своих проступков и потерь.

Мик увез Элизу с семейной фермы ее родителей в Иллинойсе, чтобы вернуться в окрестности города, который он любил и который не мог ответить ему тем же, особенно когда сталелитейные заводы закрывались и все кому не лень вещали, что славные дни Питтсбурга прошли. Ни один уроженец западной Пенсильвании с этим бы не согласился, решил Мик. Он был хорошим солдатом и до конца держался первоначальной стратегии.

Никого не бросаем.

Это подразумевало собственно Питтсбург. Да к тому же им больше и некуда было податься. Так Элиза сделалась вечной чужачкой в новых для нее краях, чтобы Мик мог благоденствовать там, где его все знали. Для Элизы «процветать» вовсе не означало получать зарплату и тут же всю ее спускать. Чего не сказать о Мике. Он не тратил деньги на алкоголь и сигареты, нет ― он обрастал скарбом. Техникой. Инструментами. Инвентарем. Еще он покупал жене шоколад и цветы, потому что Элиза не желала срезать из собственного сада лилии, а потом смотреть, как они умирают. Мик Джозеф просто отказывался понимать, что он безудержный расточитель в самом худшем смысле.

Бэйлор рано уяснил, что деньги, быть может, и являлись поводом для родительских ссор (когда они были еще достаточно неравнодушны друг к другу и могли ссориться), но настоящая причина крылась не в этом. Корень всех проблем был в неустойчивом, непредсказуемом складе мышления Мика. Он постоянно был одержим идеей начать все с чистого листа, единым махом стерев все, что уже было построено, а потому не видел надобности сохранять и поддерживать хоть что-то, им созданное.

Будучи дочерью фермера, Элиза не знала иного способа существования, кроме как закапывать крошечные зернышки в землю и лелеять проклюнувшиеся из нее ростки. Ее фамильная ценность ― семена томатов «Блэк Крим» ― была одной из немногих памятных вещей, что Элиза взяла с собой, когда Мик вернулся из Вьетнама и увез ее из родного дома. Увез так, словно у нее не было никакой собственной жизни на Среднем Западе, пока он шагал по залитым водой полям, испещренным такими глубокими и вязкими бороздами, что начисто стиралась кожа с пяток. Элиза планировала поступить в колледж и стать школьным учителем, но шанса это осуществить не получила.

Так излагала ему историю семьи Элиза. Не Уэйлону, не Шэю, а лишь одному Бэйлору. Даже спустя двадцать с лишним лет он помнил, что рассказывала ему Элиза о тех временах.

Шел 1972 год, и Мик Джозеф служил своей стране, а Элиза служила Мику, вынашивая, а потом вскармливая ему сына. Жили они посреди лесов в старом, отогнанном в самый конец тупика железнодорожном вагончике, принадлежащем дяде Мика, в то время как сам Мик увлеченно разрабатывал свои грандиозные замыслы.

Он бы мог заняться керамикой. Мог бы поступить в университет. Мог бы основать газету или, как вариант, строительную компанию (такой опыт он получил, когда несколько лет назад он со своим отцом строил дома с нуля). Мик мерил шагами вагон поезда с карандашом и газетой в руках и записывал свои идеи.

Элиза наблюдала за ним и покачивала сына. Однажды, когда муж вышел из вагончика и пропал куда-то на весь день, она поглядела на мальчика и сказала: «Смотри не вырасти таким, как этот человек». Сквозь все детские воспоминания Бэйлора пульсирующей жилкой тянулась эта фраза. Бэй сделался лучшим другом и наперсником матери. А еще мало-помалу сам научился определять, каким ему не следует быть.

Мик утверждал, что Бэйлор до трех лет не разговаривал, потому что тупой. Он выдавал это как окончательный вердикт, однако Бэйлор знал, что это не так. С самых ранних пор его мать хотела, чтобы он не говорил с ней, а слушал, поскольку этого никогда не делал отец. Лишь позднее, когда Бэй стал уже достаточно взрослым, чтобы понять, что это пассивное слушание никому не принесло пользы, и тем более матери, он научился получать удовольствие от собственного речевого аппарата.

Всякий раз, когда Мик в отношении него произносил слово «тупой», Бэйлора трясло от ярости. Он дал себе клятву, что однажды докажет отцу, каким он может быть красноречивым, умным, необузданным и резким. Однажды он не станет сдерживаться.

Но сперва о чуде. В 1973 году человек по прозвищу Кореш, с которым Мика призвали в армию, обнаружил в центре Меркьюри дом, необитаемый с тех самых пор, как американское правительство начало отправлять юношей во Вьетнам. Никто не жил там потому, что в середине крыши зияла большая дыра и были выбиты все стекла. Медные трубы были сняты и украдены. Полы устилали несколько поколений осенних листьев, их корежило и вспучивало от снега и дождя. Поговаривали даже, что однажды туда забрела лошадь и нагадила на пол гостиной.

Мик решил, что этот дом ― предначертание судьбы. Его не пугало ни его состояние, ни подозрительное неправдоподобие такой удачи. А грязь? Грязь для него означала лишь то, что предстоит как следует приложить руки.

Это был дом, в котором его супруга могла бы взрастить семью.

Они перебрались жить в этот громоздкий дом, который Мик купил в кредит, хотя для переезда было не самое лучшее время: Бэйлору едва исполнился год, а Элиза снова была беременна. Именно в этом доме на Холлоу-стрит и зародилась сказка семейства Джозеф.

Мик натянул рабочие сапоги, сунул в ремень на поясе молоток, настроил у себя на радио Вивальди и приставил к стене дома длинную стальную лестницу. Целый день он лазал по ней вверх и вниз, таская ведра со смолой, куски резины и листы фанеры, чтобы заделать на крыше дыру. В воздухе пахло смолой и древесиной. Прогнившие перекладины Мик вытащил и повыкидывал на задний двор. Забравшись на самую верхотуру своих владений, он стоял там в грязных штанах, с обнаженным торсом, потный от жаркого полуденного солнца. Довольно скоро возле дома начали собираться любопытные. Незнакомцы, которым предстояло сделаться их соседями. И среди них ― молодая соседская женушка Энн, которая впоследствии стала единственной подругой Элизы.

– Смотри-ка ты, ― сказала Элиза Бэйлору, которого она держала у себя на боку перед окном, ― а он любит бывать на публике.

Едва эти слова слетели с ее губ, как снаружи послышался грохот ― продолжительное тра-та-та-та-та скатывающегося с крыши тела. Увидев, как Мик с высоты шмякнулся об землю, Элиза пронзительно закричала. Зрители дружно ахнули. Проезжавшая мимо машина завизжала тормозами. Весь городок, казалось, задержал дыхание. Спустя немного времени Мик поднялся, точно скелет, восставший из могилы, с хрустом поворочал туда-сюда головой. Стряхнув приставшие к нему обрывки сирени, он снова полез по лестнице наверх заканчивать работу. Элиза, выскочив на крыльцо, изогнулась над перилами, глядя на мужа:

– Мик, ты в порядке?

– Лучше, чем селянка на кадрили, ― ответил он. Ведь перед ним были зрители!

Потом, когда крыша была уже заделана и двор вычищен граблями, Мик чуть ли не всю ночь просидел в ванне со льдом.

– Ну ты и дурачок, ― покачала головой Элиза, разглядывая его битое нагое тело в ванне.

Впрочем, сказала она это смеясь. Мик тоже рассмеялся, но сделал вывод, что удача ему изменила.

Шаг за шагом Мик понемногу восстанавливал их новое жилище. Начал он с крыши, затем починил крыльцо, далее ― парадную лестницу на второй этаж. Причем весь город это видел, поскольку Мик держал входную дверь нараспашку. Вскоре у Мика появилась в Меркьюри репутация мастера, способного починить все что угодно. Надо протянуть новую проводку? Да не вопрос! Хотите новое крылечко? Будет сделано! Нужно, чтобы дверной звонок моргал, а не звонил? Мик и это может сделать. Легко! Единственное, впрочем, что у него не получалось, так это чтобы результат его трудов выглядел красиво.

– Бог ты мой, Мик! ― воскликнула Элиза, увидев приспособление, которое придумал ее муж, чтобы при каждом спуске воды сиденье унитаза опускалось. ― Но это же ужасно!

Наследие, что он собирался после себя оставить, Мик начал с сооружения уродливых крыш на уродливых зданиях. Главное, они не протекали, а до того, как они выглядят, никому не было дела. Среди этого и вырос Бэйлор, лазая по неказистым крышам. Когда ему было пять лет, он вбил первый в жизни гвоздь. В шесть Мик разрешил мальчику забраться по лестнице на крышу террасы. К десяти Бэй уже умел найти место протечки, прибить фартук и раскатать рулон гибкой кровли в три раза длиннее его роста. Бэйлор рос очень сильным парнем, и этим он буквально наслаждался. Солидность мускулов позволяла ему говорить то, что заблагорассудится. Ему многое хотелось сказать, и наконец он нашел нужные слова, чтобы изъясниться.

Скверно было лишь то, что с тех пор, как родился Уэйлон, его никто не желал слушать.

Братьев разделяло тринадцать месяцев. И эти тринадцать месяцев Элиза принадлежала только Бэйлору. Эти тринадцать месяцев он был самым важным мужчиной в ее жизни. А затем это прекратилось. Внезапно и бесповоротно. Элиза вроде и находилась всегда рядом, но была уже для него недоступной, и мальчиком завладевала та же скрытая злоба, что испытывал Бэйлор всякий раз, когда отец называл его тупым. Он не смел направить свой гнев на Элизу, поскольку она была тем человеком, от которого зависело все его благополучие. А потому он обратил его на этого прелестного малыша Уэйлона – такого розовенького, с ямочками, такого жизнерадостного и смышленого. Кто он вообще был такой, что мог явиться и забрать все, что принадлежало Бэйлору, просто потому, что он младше? Его кроватку, его одеяльце, его мать. Этот Уэйлон был просто вор, живущий за счет того, что причиталось ему, Бэю!

Так, вместе, мальчики росли, и Уэйлон постоянно наступал на пятки Бэйлору. То лез копаться с ним в грязи, то хотел порыться в ящике с личными сокровищами Бэя ― его молотком, коллекцией экшен-фигурок и бейсбольных карточек. Хоть раз сделал Уэйлон что-то свое, оригинальное? Хоть раз придумал что-нибудь такое, что прежде не пришло в голову Бэйлору? Он просто находил всему такой способ выражения, которому Бэй не мог и подражать. Если Бэйлор говорил про мясной рулет Элизы «вкусный», то Уэйлон называл его «восхитительным». Там, где Бэйлор предсказывал бурю, Уэйлон видел радугу. Уэй был оптимистом, но Бэйлор знал, что собственный пессимизм делает его мудрее младшего брата, хотя он и вел себя хуже.

С самого рождения Уэйлона Элиза с Миком восхищались вторым сыном. «Идет на опережение, ― радовались они. – И говорит куда лучше, чем Бэйлор. И более эмоционально чувствительный, и более послушный». Все то, что и Бэйлор мог бы приобрести, будь у него время. Но даже это украл у него Уэйлон, стремящийся во всем превзойти и обогнать брата.

Бэйлор не подшучивал по этому поводу, не пытался что-то сгладить. Единственное, в чем он был хорош как никто, единственное, что оставалось для него «родным языком», ― это грубость. Скоро сделалось настолько очевидно, что Бэйлор отстает даже сильнее, чем Уэйлон норовит его опередить, что мать решила старшего отдать в школу на год позднее.

– Он еще просто не готов, ― говорила Элиза своим приятельницам по церкви, когда они устраивались в подклете за пуншем и сахарным печеньем. Это объяснение она давала кому угодно, но только не самому Бэю. ― Он даже лучше почувствует себя в школе, если рядом будет Уэйлон, ― добавляла она, будто бы Уэй являлся для Бэйлора поддержкой и опорой, а не наоборот.

Бэйлор был сокрушен, так низко упав в глазах матери, тем более что его тело еще хранило воспоминания о тех временах, когда он был ее любимым мальчиком.

Итак, они вместе начали ходить в школу, и Уэйлон так чертовски внушал к себе всеобщую симпатию, что Бэй стал искать способ как-то осадить его, хотя бы ненадолго.

Случилось это однажды на большой перемене, когда Бэйлору было девять, а Уэйлону восемь. Шэю исполнился тогда уже год, и Бэй случайно подслушал, как Элиза сказала по телефону Энн, что Бэйлор с Шэем для нее точно «крышки переплета, первая и последняя». Что означало: Уэйлон для нее сама книжка, которая между ними. Основная, содержательная часть истории. Бэйлору хотелось знать, когда это мать решила, что все, что бы он ни делал, должно идти на службу Уэйлону. Он успел привыкнуть, что Мик постоянно его унижает, ― но ведь не мать!

Какова же была история самого Бэйлора и когда ожидался ее кульминационный момент? А вдруг он уже это упустил?

В тот горький промозглый осенний день третьеклассники, одетые потеплее, по очереди скатывались с горки. Они выстроились друг за другом на верхней площадке, точно вагончики за локомотивом. Уэй, как всегда, повсюду следовал за Бэйлором, точно назойливая муха. Бэйлор скатился первым, за ним тут же поехал Уэйлон и угодил брату ногами в спину ― так ему не терпелось устремиться следом.

Тогда Бэйлор демонстративно, как будто Уэйлон сделал это специально, пнул его сбоку в поясницу. Он рассчитывал только доставить брату неприятность, но Уэйлон так переживал за него, так извинялся и глядел на него щенячьими глазами, что Бэй понял: потребуется целое цунами, чтобы все уяснили, что Уэй ничем не лучше его, хоть и смазливей. Бэйлор ухватил младшего за воротник, швырнул на землю и, тузя обеими руками, подмял под себя. Под головой у того захлюпала грязь. Уэйлон глядел на него сперва ошарашенно, затем, как будто его предали, затем обиженно и, наконец, поверженно, как более слабый. «Здоровяк Бэйлор» и «слабак Уэйлон» ― так впоследствии прозвал их отец, когда они однажды вместе взгромоздились на крышу.

У Уэйлона не хватило силенки, чтобы сбросить с себя брата, и Бэй получил от этого несказанное удовольствие. Внезапно он обнаружил, что стал физически сильнее и может превзойти своего младшего брата таким вот незамысловатым способом. И он готов был сделать все возможное, чтоб это первенство удержать.

Обоих братьев после этого отправили из школы домой: Уэйлона с разбитой губой и Бэйлора с победным торжеством в груди. Элиза сразу побежала к своему «золотому мальчику», а Бэйлор остался стоять, пока та утешала Уэйлона. Затем мать выдала тому лед, завернутый в махровую салфетку, и отправила Уэя в его комнату, после чего развернулась к Бэйлору, уперев руки в бока.

– Сядь, ― велела она.

Бэйлор сел за длинный обеденный стол, а Элиза сняла с себя ситцевый передник. Этот фартучек был одним из немногих предметов, привезенных ею из Иллинойса ― вкупе с семенами помидоров «Блэк Крим», ― и принадлежал он когда-то ее бабушке. Иногда, когда передник висел в кладовке, Бэйлор любил гладить его ладонью, словно этот старый мягкий ситец хранил в себе воспоминания о драгоценном прошлом. Элиза частенько вспоминала Иллинойс, хотя ее сыновья ни разу там не бывали.

– Ты помнишь, ― начала Элиза, упершись ладонями в стол рядом с сыном. Ее растопыренные пальцы были сухими и морщинистыми, ― что я тебе говорила, когда ты был еще мальчишкой?

Бэй хотел возразить, что он и сейчас вполне еще мальчишка, но было совсем не лучшее время для споров.

– Помню.

У Бэйлора это отложилось в памяти скорее из-за всего того, чего он никогда не слышал от Элизы. Она ни разу не говорила ему ни: «Я буду любить тебя всегда, что бы ни случилось», ни: «Ты можешь делать то, к чему у тебя лежит душа».

В столовой пробили напольные часы.

– Не вздумай вырасти таким, как этот человек, ― снова сказала ему мать.

Элиза любила мужа и в то же время была в нем разочарована, и осознание этого давило на Бэя. Это было что-то вроде тайного признания Элизы, приберегаемого исключительно для Бэйлора, потому что Уэйлон ― избранный сынок ― ни для кого не был наперсником. Даже в свои девять Бэйлор понимал, что никто не расскажет о своих грехах ангелу так, как приятелю-грешнику.

– Не выставляй себя хуже, чем ты есть, ― продолжала Элиза. ― Знаю, ты считаешь себя только Джозефом, ― но помни, что в тебе течет и достойная фермерская кровь. Гордись этим, ― добавила она и вышла из комнаты.

Бэйлор чувствовал себя омерзительно. Лучше бы мать наорала на него, отправила сидеть у себя в комнате ― что угодно, лишь бы ему не навязывали этих образцов, которых, опасался Бэй, ему никогда было не достичь.

Все стало еще хуже, когда вечером вернулся Мик, который целый день провел на крыше местной автозаправки, и Элиза заставила старшего сына рассказать отцу о своем поступке. Все ждали, что ответит Мик, ― напряжение, казалось, пульсировало в каждом уголке столовой. Никто даже не притронулся к зажаренной в панировке курице. Бэйлор был готов, что его шлепнут, отругают, но ничего такого не последовало. Вместо этого Мик расхохотался. Так, что даже пролил молоко на зеленый горошек в тарелке.

– Это просто Каин и Авель, вот что я скажу! ― хлопнул он себя по коленке. ― Эта парочка ― Каин и Авель.

Бэй знал, что это какие-то библейские персонажи, но совершенно не понял, что это означает. С опущенной головой он закончил ужин, отнес в раковину тарелку. А поздним вечером, когда все отправились спать, Бэйлор стащил из резного шкафа в прихожей большую семейную Библию и принялся пролистывать легкие, как перышко, страницы Ветхого завета, держа во рту фонарик, пока не нашел то, что искал. Там, в Книге Бытия, первых на свете братьев звали Каин и Авель. Все сходилось, поскольку Мик мнил себя кем-то вроде вечного зачинателя ― сродни Адаму, которому больше не доверяют править миром, и в этом он винит жену.

Вчитавшись как следует, Бэйлор выяснил, что у того был плохой сын и хороший ― единственный, который в глазах Бога поступал правильно. Затем плохой брат убил хорошего, за что был проклят до конца своих дней тяжко и бесплодно трудиться и был изгнан из семьи. Бэйлор захлопнул книгу и больше никогда ее не открывал. Нетрудно было догадаться, каким сыном считал его Мик.

Отец его проклял. Бэйлор был для него Каином. До мозга костей.

Что ж, как оказалось, в клейме порочного сына имелись и свои преимущества. Никто уже ничего значительного от Бэйлора не ждал, а потому он делал, что ему заблагорассудится. Он прогуливал школу, когда возникало такое желание. Накопив «кровельных» денег, он купил себе потрепанный «Шевроле Камаро». Играл в американский футбол, где как раз жесткость и приветствовалась. Играл и в бейсбол ― чтобы Уэйлон не забывал, кто из них сильнее. Бэй с легкостью обнимал девушек за талию, водил их домой и даже затаскивал в постель, когда ему казалось, что гостья не против. Бэйлор не страдал ни малейшими иллюзиями по поводу своих добродетелей, зная только одно: что он хороший кровельщик. И он гордился тем, что сделанная Джозефами крыша никогда не протекает. Работая высоко в воздухе, он чувствовал себя могучим Адонисом и превращался из божества в смертного, лишь когда его плоть возвращалась на землю.

Бэйлор знал, что почти весь Меркьюри до смерти его боится. А Уэйлона все любят.

К той поре, когда Бэйлору было восемнадцать и до окончания школы оставался всего год, он уже не мог дождаться, когда все это наконец закончится ― и физкультура, и экзамены, и записки об опозданиях, и звонки матери о прогулах. Единственное, чего ему хотелось, так это зарабатывать деньги и восстанавливать свой «Камаро» и чтобы все вокруг оставили его в покое, черт возьми, потому что, как он думал, его никто не сможет полюбить таким, каков он есть.

Вот только чего Бэйлор не учел ― так это появления Марли.

Марли возникла из ниоткуда, влетев в их городок на помоечной старой «Акуре» ее матери, с развевающимися из открытого окошка длинными волосами. В Меркьюри вообще редко появлялись новые люди. Еще реже здесь кто-то оставался. Бэйлор с детства знал в своем городе всех до единого. Он до сих пор даже не научился представляться новым людям ― жизнь их сообщества строилась на коллективном менталитете, когда все стремились знать друг друга лучше, нежели каждый знал самого себя.

Увидев Марли дважды (сперва, когда она проезжала мимо здания мэрии, вскинув на «торпеду» ноги с крашеными розовыми ногтями, а второй раз ― на бейсбольном матче, с изящно поднятыми на макушку солнцезащитными очками), Бэйлор увлекся не столько самой девушкой, сколько идеей начать все с чистого листа ― то есть именно тем, что его отец любил больше всего на свете. Весь Меркьюри знал, что Бэй ― сын Мика и брат Уэйлона. Переплет к чужой книжке.

Бэй исполнился надеждой, что это и есть его звездный час создать свою собственную цельную книгу.

Однако все пошло не так, как бы ему хотелось. Во время матча Бэйлор заметил, как глядел на Марли Уэйлон, увидав ее впервые. Он мастерски забросил мяч в дальнюю часть поля и сразу, как обожаемый сынок, высмотрел мать в толпе зрителей. Там, позади Элизы, сидела Марли, похожая на олененка, легкая и подвижная, и солнце целовало веснушки на ее носу. При виде ее Уэйлон кинул перчатки на траву, при том что вся команда помчалась к скамейке запасных праздновать победу. Уэйлон, конечно, был героем дня, но ничего удивительного в этом не было. Бэйлор всю жизнь везде был первым, а Уэйлон просто шел за ним по пятам.

Зачарованное выражение на лице брата вселило в сердце Бэя страх. Какой-то внутренний демон нашептал ему, что Уэйлон первым доберется до намеченной Бэйлором цели. И тогда эта незнакомка увидит Бэйлора только глазами его брата, и наконец придет время, чтобы тот обошел Бэя по всем статьям, как и предсказывал отец, и сегодняшний обидный щелчок будет первым из серии последующих. Уэйлон в костюме и галстуке, с хорошенькой женой, с собственным комплектом визиток. Бэй, который топит печали в баре за городом, и лучшее, что есть в его жизни, ― это непротекающие крыши да случайный секс на одну ночь.

Пустой переплет до скончания дней.

И Бэй тогда сказал себе: «Нет, только не сегодня. Не в этот раз».

А потому он совершил нечто для себя постыдное. Ему наплевать было на нежные чувства Уэйлона, и он не понимал, что единственное, к чему на самом деле всегда стремился Уэйлон, это быть вместе с Бэйлором. Зато он хорошо знал, как это больно, когда тебя сравнивают с братом и находят неполноценным.

Он схватил Уэйлона сзади за футболку и процедил сквозь зубы:

– Давай хоть здесь утешься, раз уж на крыше ты дерьма не стоишь.

Бэй уже немного ненавидел себя за эти слова, ведь заранее знал, что Уэйлона они выведут из себя. В нем по-прежнему так много оставалось от мальчонки, который поторопился съехать с горки вслед за братом, за что получил от того тумаков. И безутешного от такого предательства.

Уэйлон в ответ врезал ему кулаком, и братья сцепились на краю поля, точно змеи.

– Вот почему ты всегда такой говнюк? ― бросил ему Уэй, сжав его голову в захвате.

– Потому что, кроме меня, ни у кого не хватит душонки тебе так сказать, ― ответил Бэйлор.

И тут они услышали зловещий окрик матери:

– А ну, хватит!

Элиза не выносила драк. При этом она не кидалась на них с руганью и не брюзжала. Она выказывала разочарование. Какими бы разными ни были ее сыновья, они оба не любили ее огорчать. Мать была для них точно заслонка, отбивавшая переменчивые настроения отца: провозглашение новых перспектив при быстро убывающем бюджете или еженедельные рассуждения о том, что, если кого что-то не устраивает, можно собрать свое барахло и уехать. Элиза его разглагольствованиям значения не придавала и этому же научила сыновей. В отличие от всех прочих жителей Меркьюри, Бэйлор с Уэйлоном никогда не считали Мика крепким человеком. Перед ними был один лишь образец стойкости и силы – в лице матери, которая водила широченный «Линкольн», которая разбивала по два яйца за раз и которая младшего их брата рожала дома. А потому, услышав приглушенный окрик Элизы, парни отпустили друг друга и повалились на землю.

Бэй впоследствии жалел, что на этом все не закончилось, что он с самого начала не отдал Уэю Марли. Куда проще было бы никогда ни по кому не страдать и перескочить во взрослую жизнь, не задаваясь вопросом, почему он всегда любил не тех. И почему всякий раз, когда у него была возможность отдать кому-то, а не забрать, он делал выбор в свою пользу.

Марли легко и естественно вписалась в его жизнь, точно дождь, заполнявший влагой трещинки на тротуаре. Он как будто удовлетворял в ней какую-то духовную потребность, хотя Бэй и не был уверен, что дело только в этом. Элиза пригласила ее к семейному столу, а Крошка Шэй влюбился в нее с первой встречи. Бэй уже мечтал, как станет хвалиться ею, точно драгоценностью, купить которую у него никогда не хватало денег, но которую вдруг посчастливилось найти. Весь городок уже знал, что она слишком хороша для него, ― не понимала этого лишь Марли. Она смотрела на него так, будто он никогда не вышибал стекол, никогда не сквернословил, никогда, найдя у кого-то в подвале завалявшуюся бутылочку спиртного, не прикладывался к ней от души. Бэйлор думал, что, может, это и есть любовь ― смотреть сквозь пальцы на худшие стороны другого человека или не замечать их вообще.

Бэй изо всех сил старался ради нее стать лучше. И целовал Марли неистово и самозабвенно, сражаясь с молнией на ее джинсах.

– Бэйлор, ― спросила она однажды жарким августовским вечером, когда Бэю казалось, что единственное, что ему необходимо, это всецело раствориться в ней, ― чего ты хочешь?

От этих слов его руки застыли в замешательстве на ее талии. Он уже слышал эти три слова в тот вечер, когда недели три назад помогал Мику закатить в дом пианино. В тот вечер, когда Марли впервые ужинала в их доме. Бэйлор тогда с другими троими мужчинами, пришедшими помочь выгрузить пианино, разворачивал инструмент на бок, а Мик отошел в сторонку на тротуар, где в то время в одиночестве прогуливалась Энн.

Бэйлор увидел, что его отец потянулся пальцами к щеке Энн, и женщина отшатнулась.

– Чего ты хочешь, Мик? ― произнесла она. В ее голосе сквозило отвращение.

Какие бы поползновения тот ни делал в отношении лучшей подруги жены, они явно были нежеланными. И определенно случались не впервые. Это чувствовалось по тому, как утомленно прозвучал ее отказ и с какой желчностью она это сказала. Бэйлору показалось, будто он неудержимо падает, скатывается куда-то вниз, сожалея, что вообще это увидел.

И желая быть не единственным, кто это узнал.

В тот вечер, пока отец на своем новом инструменте донимал «Серенадой» остальных членов семьи, Бэйлор сидел ссутулясь на ступенях и тяжело дышал. Из-за того, что ему довелось узнать, он почувствовал себя в семье изгоем, хотя на этот раз именно Мик вполне заслужил зваться Каином.

С давних пор Элиза приучила Бэйлора при взгляде на отца видеть самого себя, и теперь, когда Марли произнесла те же самые слова, что несколько недель назад сказала Энн: «Чего ты хочешь?» ― Бэйлор запаниковал. Ему казалось, из него изливается яд, который он не в силах контролировать. И он умчался от Марли, даже не захлопнув дверцу фургона, потрясенный мыслью, что неотвратимое уже случилось.

Бэйлор не хотел отпускать от себя Марли и в то же время сомневался, что она останется. Как и в ситуации с Элизой, которая была научена подчиняться супругу и внутри себя кипела гневом, единственным человеком, которого наказал в итоге Бэйлор, был он сам. Никто не видел, как он томится и страдает, никто не понимал, почему он так сторонится тех романтических жестов, которые так любил Мик: цветов, шоколадок, мелких презентов, обвязанных атласной ленточкой. Все они являлись инстументом манипуляции. Когда Мик делал какую-то очередную глупость, эти подношения были единственным доступным его разумению средством извиниться перед женой.

Бэйлору не хотелось строить из себя такого милашку. Милашку, которому нельзя доверять. Он высказывал все без обиняков, строил неказистые крыши и отдавал себе отчет, что нередко ведет себя как засранец. Злость была для него желанной тьмой, что, точно плесень, медленно заполоняла его существо. Он не в силах был остановить ее или вырвать. Он мог лишь какое-то время ее скрывать.

И время это истекло, когда выяснилось, что Марли беременна. Вновь в его жизнь вторгся Уэйлон и вырвал то, что принадлежало ему! Бэйлор больше не мог сдерживать ярость. Ему невыносимо было видеть отцовскую усмешку: дескать, не сумел удержать свою женщину. Как будто у Мика было право об этом судить! Бэю тяжело было пережить тот факт, что все давно уже знали. И он не мог смириться с той истиной, которую знал с самого начала: что Марли слишком прекрасна для него и рано или поздно предпочтет хорошего сына плохому.

Все старания измениться, его пробужденная душа, его жертвы ― все пошло прахом. Марли была достойна большего, чем Джозефы, однако именно Джозефов ей суждено было получить.

«Ну и хрен с ним, ― решил Бэйлор. ― К чертям все это!»

Позади дома на деревянной скамье он выстроил целый ряд стеклянных банок для заготовок. Затем взял стальную бейсбольную биту и принялся крушить их одну за другой. В воздухе стоял звон стекла и грохот. Крайняя, отчаянная, ожесточенная боль разломанной души.

Бэй уже выстроил было новый ряд банок, когда почувствовал за спиной присутствие матери. Обернувшись, он непроизвольно отметил ее отглаженную юбку, телесные чулки и темно-бордовые туфли.

В голове у него промелькнуло: для кого это она так вырядилась? Мик после рабочего дня отрывался от своих кроссвордов только затем, чтобы сунуть в рот еду. И трудно было представить, чтобы Элиза разоделась лишь для себя самой, ― такой вариант Бэй даже не рассматривал.

– Брось, мам, ― ухватился он снова за биту. ― Не хочу сегодня слышать про «не превратись в такого же, как Мик».

Элиза ничего не ответила, и Бэйлор разбил одну банку, потом другую, третью. Наконец он повернулся, напряженно себя чувствуя от сосредоточенного спокойствия в ее глазах.

– Что? ― резко спросил он.

– А ведь это мог быть ты.

Она имела в виду Уэйлона, его будущего ребенка и красивую подружку. Бэйлор готов был уже закричать в ответ, заявить наконец во всеуслышание, как же ненавистно ему быть старшим сыном в этой богом проклятой семье. Но тут Элиза добавила:

– Радуйся, что обошлось.

На этом она ушла обратно в дом, а Бэйлор почувствовал, как по шее сбегает тоненькая струйка крови. Отлетевший осколок стекла разрезал ему кожу под ухом, причем достаточно глубоко, чтобы остался шрам. Бэй не смог в полной мере понять, что имела в виду мать, но понял точно, что на сей раз запятнал себя Уэйлон. Когда Бэйлор осознал, что, потеряв Марли, он обрел все то, чего так долго втайне желал, он почувствовал освежающий, бодрящий холодок.

В глазах Элизы возврат к прежнему был невозможен. Битва за звание хорошего сына завершилась, и победил в ней Бэйлор.