В то утро, когда ее муж в церкви облевал пол в уборной и вернулся домой с красно-лиловыми руками и омертвевшим сердцем, Марли сидела за дубовым письменным столом на втором этаже, прослушивала автоответчик фирмы «Джозеф и сыновья» и заканчивала на сегодня рассылать коммерческие предложения. Справа от нее лежали три толстые папки-регистраторы: одна ― с договорами на текущие работы, другая ― со счетами и накладными, третья ― с потенциальными заказчиками. Слева лежали еще три такие же папки ― для Мика, Уэйлона и Бэйлора. Марли сунула в рот пластинку мятной жвачки. Возле любимой синей ручки уже стояла вскрытая баночка диетической колы.

Тут послышался стук в парадную дверь.

На крыльце Марли обнаружила Патрика, который изо всех сил старался принять официальный вид, даже поглаживал ладонью висящий на боку пистолет. С того дня, как Патрик дождливым поздним вечером явился к ним в квартиру, Марли его недолюбливала, и он в свою очередь тоже не питал к ней симпатии.

– А, это ты, Патрик, ― сказала Марли, попутно отметив про себя, какой тот юный еще с виду. Он был примерно в том же возрасте, когда она стала матерью. ― Шэя нет дома.

Сказала она это несмотря на то, что знала точно: Патрик пришел не к Шэю. Иначе он не воспользовался бы парадной дверью.

– Я знаю. ― Патрик немного порылся в кармане и предъявил Марли золотое кольцо с выгравированным по кругу перышком. ― Я пришел поговорить с тобой.

– О! Мое обручальное кольцо! ― С бешено заколотившимся сердцем Марли потянулась взять кольцо, но Патрик тут же убрал его. ― Я столько лет его искала, ― тихо добавила она.

– Я полагаю, вам лучше поехать со мной, ― сказал он с видом представителя власти. Как будто не его сотни раз вечерами Марли кормила спагетти и угощала рутбиром[45] с мороженым!

Лишь в этот момент Марли с абсолютной ясностью поняла, что обронила кольцо на злополучном чердаке. И все это время оно лежало там, запертое вместе с мертвецом.

«Черт бы вас побрал, Элиза, ― мысленно ругнулась Марли, ― что оставили меня со всем этим разбираться».

На патрульной машине с выключенными мигалками они проехали через весь городок. Марли сидела на переднем сиденье. Патрик предпринял попытку усадить ее на заднее, но Марли припечатала его таким гневным взглядом, словно грозилась вызвать его мать. Она заметила, как он густо покраснел под широкими очками. Патрик был таким простодушным и неопытным, что не мог никак скрыть свое волнение.

Быть может, ей и следовало бы проникнуться сочувствием к той неблагодарной роли, которую исполнял в их городе Патрик, но Марли ничего подобного не испытывала. У Шэя был неиссякаемый запас терпения и преданности, что вызывало у Марли уважение, но ей претило то, что Патрик обращался с Шэем как с щенком, которому просто некуда податься. Тем не менее она пристегнула ремень безопасности и две минуты проехала в патрульной машине до полицейского отделения, которое размещалось в одном доме с городской библиотекой и ни в коей мере не походило на штаб по расследованию преступлений.

И все же Патрик явно вознамерился взять на себя роль следователя.

«Ну-ну, давай, ― решила про себя Марли. ― Посмотрим, насколько ты продвинешься».

Тем не менее чувствовала она себя тревожно. Патрик будет только рад очернить ее, представься ему такая возможность.

Он сел напротив нее за столом, на котором помещалась табличка с его фамилией. Рядом лежал маленький стеклянный голыш. Явно от Шэя.

Патрик придвинул к ней по столу кольцо.

– У меня вопрос… ― Он запнулся, разволновавшись. Изо всех сил Патрик пытался дорыться до какой-то правды, как будто она способна была решить хоть одну из его собственных проблем. ― Как ты оказалась на чердаке в церкви?

– Ну, я там не была уже очень давно. Забиралась однажды, вскоре после рождения Тео.

Марли уже много раз хорошенько продумывала, что говорить, если она попадет в подобное положение. И связано это было не с оставленным на чердаке трупом, а с подоплекой их общей тайны с Элизой. Марли ничуть не боялась наказания. Она опасалась, что остальные Джозефы узнают этот секрет. И что Мик получит еще больше пощады, если его поступок по отношению к неверной жене найдет оправдание.

Но это было еще до того, как она поняла, что потеряла кольцо на чердаке.

– Я там была, когда залезала латать крышу.

Патрик что-то черкнул перед собой карандашом.

– Ты находилась там одна?

Спросил он это так, будто уже точно знал ответ. Или он подразумевал Джейд? Нет, это никак невозможно. Вид у Патрика сделался самодовольным, и Марли догадалась, что он думает о Шэе.

Она осторожно ступила на линию разлома между своей тайной и его.

– Думаю, ты сам знаешь, что я была там не одна.

Патрик, который ночь напролет расчищал этот омерзительный чердак, пребывал сейчас далеко не в лучшем расположении духа.

– Поосторожней со словами, Мар. ― В его устах ее домашнее имя прозвучало едко, раздраженно. ― Я-то знаю, что ты печешься только о себе.

У Марли даже открылся рот.

– Как ты можешь мне такое говорить?

– Потому что ты бросила его. Я про Шэя. Сразу после смерти его матери.

Марли хотела было дать отпор, но тут ее осенило, почему на самом деле Шэй с ней не поехал. Он остался не из-за Мика и старших братьев. Он остался из-за Патрика.

– Он сам отказался со мной ехать, ― ответила Марли. ― Причем из-за тебя.

– Шэй знает, что я никуда отсюда не уеду. ― Произнес он это с торжеством, однако было видно, что сквозь рубашку у него проступает пот.

– Вот что тебе на самом деле не дает покоя, ― наклонилась к нему ближе Марли. ― Что ты не стоишь того, чтобы ради тебя оставались.

Прозвучало это резче, чем она хотела. Быть может, ей нужно было сказать, что лучше бы он разобрался досконально с другим покойником, но Марли не хотела, чтобы он расследовал смерть Элизы Джозеф. Это вскрыло бы о ее свекрови те факты, которые Марли обещала хранить в тайне.

Патрик снова сильно покраснел и отложил карандаш. Если бы сам он не понимал, что лишь разыгрывает из себя копа, а не является им в действительности, что проживает мнимую жизнь вместо настоящей; если бы их городок не был настолько мал, что единственным предназначением полицейского там было спасение соседских кошек; если бы Марли не знала его еще прыщавым подростком, которого не брали в борцовскую команду, ― Патрик, возможно, и вел бы себя достойно, а не щетинился, желая ей насолить.

Каждый из них злился на отсутствие чего-то в своей жизни, на какие-то личные несправедливости, и это их могло бы объединять. Но здесь, когда они сидели друг перед другом через стол, единственное, что между ними смогло возникнуть, ― это открытое противостояние.

– Хорошо, ― произнес Патрик, беря в руку ключи. ― Будь по-твоему.

Так во вторник вечером Марли оказалась запертой в полицейском изоляторе города Меркьюри.

Уэйлон топтался в хозяйственном магазине возле городской площади, подбирая крестовую отвертку, когда за спиной у него мелодично звякнула, открываясь, дверь. Он понимал, что сейчас не стоит тратить лишние деньги, и все же Уэйлон сюда зашел ― в надежде, что новый инструмент в руках сможет придать ему мужества и укрепить дух. Магазин был маленьким, и из соседнего прохода по всему помещению разносился спор между двумя женщинами, матерью и дочерью, насчет того, какая именно лопата лучше всего сгодится для их сада.

День у него с самого начала не задался. Проснулся Уэйлон с головной болью и в опустевшей постели. Его еще слегка подташнивало после того, как прошлой ночью он увидел труп, и все же воспоминания, как жарко обнимала его жена впервые за столь долгое время, казались вполне приятной компенсацией.

На самом деле, когда он крепко держал в объятиях Марли, в нем пробудилось к ней нечто новое, и осознал это Уэйлон только сейчас, в магазине, подняв отвертку к свету. Это трепетное чувство было новообретенным желанием к жене. Не к восемнадцатилетней девчонке, с которой они влюбились когда-то друг в друга, а к той женщине, которой она стала сейчас. Это невероятно удивило Уэйлона ― а не удивлялся он ничему уже давно.

Тут кто-то грубо похлопал его по плечу, и, обернувшись, Уэйлон увидел Патрика. Вид у парня был такой, будто он вырвался из клетки с дьяволом.

– Ты в порядке? ― Уэйлон покосился на пошедшую красными пятнами шею Патрика.

– Я насчет твоей жены, ― мрачно сообщил тот. ― Ее надо забрать из участка.

В магазине внезапно сделалось очень тихо. Уэйлон понял, что женщины в соседнем проходе навострили уши, прислушиваясь к их разговору. Стало слышно, как по улице пронесся мотоцикл.

– А в чем дело? ― нахмурился Уэй.

– Она представляет оперативный интерес в отношении того тела, что ты…

Уэйлон вскинул ладонь:

– Я знаю, о каком теле речь.

Любой другой муж был бы на его месте охвачен паникой или шокирован. Но только не Уэй. У Марли еще ни разу не возникало надобности, чтобы он ее спасал. А потому Уэйлон лишь расхохотался. Просто невозможно было, чтобы Марли оказалась лично замешана в таких мрачных делишках, особенно учитывая, что они оба не спали предыдущую ночь как раз из-за чудовищной реальности случившегося.

Чье-то тело пролежало бог знает сколько на церковном чердаке, и этого человека никто не разыскивал, никто не оплакивал его отсутствие. Это же сколько вонючей гнили должно было там образоваться, пока труп обнаружили! Какое нарочитое неведение обуяло их всех, если так долго никто ничего не замечал! Когда Уэйлон все это пытался представить, у него кровь стыла в жилах.

Поскольку Патрик его смех не поддержал, Уэйлон внезапно припомнил то, чего не мог вспомнить после того, как обнаружил труп и его вырвало в сортире. Он догадался, что за умерший был в том плотно стянутом полиэтиленом коконе, потому что заметил нечто знакомое там, где был изгиб запястья и должен быть манжет рукава. Это была запонка с пресвитерианским символом ― крест с двумя язычками пламени, ― в точности как те, что он видел на пасторе в окне церкви, когда катал мимо нее коляску с Тео.

– Я знаю, чье это тело, ― прошептал Уэйлон. ― Это пастор. Про которого все думали, что он сбежал из города.

Еще пуще посерьезнев, Патрик выдал в ответ другую подробность:

– Уэйлон, Шэй нашел там обручальное кольцо Марли.

Ее кольцо! Она клялась, что и понятия не имеет, куда оно могло подеваться.

Уэй стоял, вперившись взглядом в стеллаж с отвертками, пока у него не начало двоиться в глазах. Он вспомнил собственные слова, которые сказал Марли восемь лет назад в тот день, когда выяснилось, что она лазала на крышу колокольни: «Только обещай, что больше не полезешь одна». Это все, о чем он просил жену, ― и даже это обещание она не сумела сдержать! Уэйлон чувствовал, что сам уже тонет в море данных им клятв, и тут Марли, вопреки обещанию, поступила так, как ей заблагорассудилось.

А его просто оставила в стороне.

Наверно, ему следовало бы проникнуться горячим участием к женщине, ждущей его в местном «обезьяннике», однако у него почти не осталось сил к сопереживаниям. Уже долгие годы он не испытывал ничего, кроме вязкой, нескончаемой тоски. И сейчас Уэйлон Джозеф был попросту взбешен.

Уэйлон заставил Марли прождать его еще целый час, прежде чем не спеша добрел до полицейского участка, где его жена сидела в небольшой камере, приклонив голову к решетке. Выглядела она уставшей и раздосадованной, а еще очень красивой и одинокой. И попавшей в ловушку. Такой же, как была когда-то его мать и как были все они со своим предприятием. С этим семейным бизнесом.

В помещении стоял ванильный дух. У стойки дежурного никто его не встретил, изолятор тоже никто не охранял. В дальнем конце коридора, в отделе документации сидели три женщины, угощаясь большим прямоугольным тортом и чествуя одну из них по имени Сьюзен. Настоящее исправительное учреждение находилось далеко за пределами Меркьюри, и там была настолько глухая дыра, что туда не сунулся бы даже Патрик. В местный «обезьянник» он засадил Марли просто потому, что имел такую возможность.

Она не слышала, как в отделение вошел муж, а потому, обратившись к пустым и голым стенам, Уэйлон грянул как можно громче:

– Леди и джентльмены! А вот моя супруга. ― Голос его эхом отдавался от шлакобетонных стен. ― Тюремная пташка!

Марли медленно перевела на него взгляд, губы ее сжались в тонкую невеселую улыбку.

– Ну наконец-то, ― устало выдохнула она. ― Я уже столько часов тут просидела.

– Что-что? ― приложил он ладонь к уху. ― Оказывается, у великой и могущественной Марли все эти годы имелись собственные секретики? Я прямо удивлен.

– Секретики? ― насмешливо фыркнула Марли, метнув на него, впрочем, пронзительный взгляд. ― Ты думаешь, я не знаю про те деньги, что постоянно исчезают с нашего счета? Может, как раз с этих секретов и начнем?

Уэйлон запаниковал, но лишь на мгновение.

– Давай не будем.

Марли это ничуть не позабавило.

– Ведешь себя как бестолочь.

– Я знаю.

Уэйлон приблизился к решетке и коснулся большим пальцем ее подбородка. Поглядел ей в глаза, хотя она и сделала попытку отвести взгляд. Он хотел дать ей понять, что он знает: не то, что у нее есть тайны, в которые она никогда его не посвящала, а то, что они все больше отдалялись друг от друга ― и после похорон, и после ее возвращения из Мэриленда, и всякий раз, когда между ними оставались недосказанности. И теперь, когда оба уже боялись, что между ними не осталось ничего, они стояли в тишине изолятора и слышали единое биение сердца. То слабое, но еще ощущавшееся биение, которое оба стремились сохранить.

Уэйлон поставил себе перед решеткой стул, сел и обвел глазами пустую комнату. Они по-прежнему были там одни, а потому он уперся подбородком в сложенные ладони и сказал:

– А теперь выкладывай все как есть.

Что Марли и сделала.

― Дай-ка мне убедиться, что я правильно все понял, ― медленно заговорил Уэйлон, когда Марли поведала ему то, что произошло на чердаке. ― То есть четыре года ты обвиняла меня в том, что якобы я предпочел, как ты выражаешься, тебе отца. И тут я узнаю, что ты все это время покрывала мою мать. Как, объясни-ка мне, одно отличается от другого?

– Она никого не убивала, Уэйлон.

Он возмущенно вскинул руки.

– Но мы так же не можем утверждать, что это сделал отец. Это она приняла таблетки, Марли.

Она вцепилась руками в один из прутьев решетки перед собой, словно пытаясь его расшатать.

– А ну-ка, посмотри на меня! Это я сейчас сижу в камере. Думаешь, у Патрика или еще кого-то хватило бы духу сделать то же самое с твоим отцом?

Они будто играли в детскую игру, яростно доказывая, кто из них царь горы. Марли закрыла лицо руками.

– Я уже больше не могу. Я не в силах перетирать это с тобой еще раз.

Одна из женщин вышла из кабинета в конце коридора, слизывая с пальцев глазурь, и объявила, что смена у нее кончается. Уэй сразу узнал в ней ту дамочку, что выдавала им сертификат о браке, равно как и свидетельство о рождении Тео.

– Можете забрать вашу жену из камеры и идти уже на выход, ― сказала она.

– Мы еще не закончили, ― возразил Уэйлон.

– Нет, закончили! ― Марли топнула ногой. ― О Тео ты подумал?

– Он у Джейд, ― невозмутимо ответил Уэй.

– Я вообще-то не шучу, ― снова подала голос делопроизводительница. ― Мне сверхурочку не оплачивают, к тому же у меня сегодня день рождения. Очистите помещение, пока я вас тут обоих не заперла на всю ночь.

– А вам так можно? ― удивилась Марли.

– А вы что, видите здесь еще какую камеру? ― покрутила вокруг пальцами женщина. ― Могу, коли захочется.

Уэйлон ухмыльнулся, и у Марли на лице отразился страх.

– Даже не думай, ― еле слышно сказала она.

– Нам надо все исправить, Марли. Сегодня и сейчас.

Замок на решетке отперли, дверца распахнулась, и Уэйлон зашел внутрь. Марли хотела было выбежать в коридор, а Уэй уже изготовился ее схватить, прижать к себе, удержать. Однако понял, что Марли нужно не это. Если она хотела уйти, он должен был ее отпустить. Он отступил в сторону, и она проскочила мимо него, но тут же застыла на месте, поняв, что он не пытается ее остановить. Он хотел, чтобы Марли сама сделала выбор.

– Я хочу остаться, ― сказал Уэйлон. ― А ты?

Марли закрыла глаза и кивнула. Решетка, лязгнув, закрылась вновь, и служащая ушла, прихватив с собой остатки праздничного торта. В полицейском отделении воцарилась тишина. В отделении, где человек даже не значился пропавшим без вести до тех пор, пока не обнаружили его мертвое тело. Для всего Меркьюри это стало потрясением ― но только не для Уэйлона и Марли. Почти так же неприметно исчез родник силы, питавший их брак, и ни один из них не знал, куда этот источник делся.

Больше не осталось ничего, что отделяло бы Уэйлона и Марли друг от друга. Ни отцовского наяривания на пианино, ни барабанного стука, ни звонков по кровельным делам. За долгие годы Уэйлон впервые смог остаться с женой по-настоящему наедине. Он наконец как следует разглядел ее. Какой естественной, красивой и сексуальной она была в своей легкой майке и обрезанных джинсах. И какой несчастной.

– Для тебя это, может, как анекдот, ― сказала она. ― Но для меня это стало просто адом.

Он не попытался шагнуть к ней ближе, боясь ее спугнуть. Марли теперь так редко поверяла ему свои чувства. Уэйлон с ностальгией вспоминал те дни, когда они были юнцами и когда он неспешно подбивал к ней клинья, водя на крышу смотреть старые фильмы. Тогда они всем делились друг с другом, словно сбрасывая одеяния в их маленьком Эдеме над тихим кладбищем, и никогда не стыдились этой естественной наготы. К тому времени, как Марли раскусила поползновения Уэйлона, она уже в него влюбилась.

– Почему ж ты никому не рассказала? ― мягко спросил он.

– Я обещала не рассказывать.

За этими словами крылось ожидание, Уэйлон это чувствовал.

– И что бы ты получила, если б унесла эту тайну в могилу? Какая за это награда?

Марли принялась мерить шагами камеру.

– Ну, разумеется, никакой. Я еще тогда сразу поняла, что это одно наказание. И сделала я это лишь потому, что об этом попросила твоя мать.

Уэйлон и бровью не повел.

– Ей не следовало взваливать на тебя такое.

– Эта тайна ― все, что от нее осталось. И я обязана была ее хранить, даже после ее смерти, из-за того, что сделал твой отец. Он поступил неправильно, Уэй.

В Уэйлоне начал снова распаляться гнев.

– Ну-ну, давай. Ты не устала еще сама решать, кто прав, кто виноват? Я множество воскресений просидел на церковной скамье, и одну заповедь я усвоил точно: не судите, да не судимы будете. Я не хочу брать на свою совесть осуждение кого-то, Марли. Не желаю быть тем, кто решает, правильно кто-то поступил или нет.

Марли от удивления даже рассмеялась.

– То есть Мика ты не осуждаешь ― но осуждаешь меня. По-твоему, я поступила плохо, что сохранила тайну твоей матери. Что приняла ее сторону. Неужто ты не понимаешь, Уэй? Ты отцу даешь то прощение, в котором отказываешь всем остальным.

Ее слова были метким копьем, направленным в сердце Уэйлона. До сего момента он этого даже не замечал. Всю свою снисходительность, все милосердие он изливал лишь на отца ― раз за разом, пока не исчерпал все без остатка.

– Дело даже не в том, сохранила я секрет Элизы или нет, ― продолжала Марли. ― Вопрос в том, почему мне пришлось это сделать.

На глазах у нее выступили слезы, и Марли дала им скатиться по щекам.

– Я хотела, чтобы хоть кому-нибудь было дело до того, что случилось с Элизой. А у тебя все мысли были только о нем. Но их жизнь не должна была стать историей одного Мика. Целая жизнь, где повсюду только его имя. Ведь это и ее история.

Марли злилась из-за того, что произошло с этой женщиной, которая всю жизнь ради них трудилась, не жалея сил, и умерла. Это был и плач по самой Марли. Неистовое желание быть замеченной, оцененной, получить право собственного голоса.

– Я не знаю, как нам все это исправить, Марли, ― сдавленно произнес Уэйлон. ― Куда я вокруг нас ни гляну, вижу лишь распад и отмирание.

Ошибки, несостоятельность, недомыслие.

Остановившись перед ним, Марли ткнула пальцем ему в грудь:

– Ты видишь одно разрушение, потому что оно у тебя вот здесь. И всякий раз, когда ты кидаешься защищать отца, этот распад лишь увеличивается.

Уэйлон тяжело опустился на пол. Он настолько зациклился на том, может ли доверять жене, что ему никогда и в голову не приходило, что она может ему не доверять. Что с ним она не чувствует себя в безопасности. Уэй никогда не считал себя похожим на отца и в этом находил успокоение. Но теперь его сразила мысль, что Мик Джозеф не единственная опасность в их семье. Что Уэйлон сам создал такую же угрозу.

– Да, мне не следовало тебя отговаривать в ту ночь вызвать полицию, ― глухо сказал он. ― Даже не знаю, почему у меня такая инстинктивная реакция ― прикрывать его ошибки.

– Мне тоже захотелось прикрыть ошибки твоей матери, ― смягчилась Марли.

Протянув к ней руку, Уэйлон усадил Марли рядом с собой на пол.

– Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы нам снова стало по восемнадцать и мы сидели бы с тобой на той крыше возле кладбища?

– Нет. ― Марли вытянула из его ладони руку. ― Я хочу, чтобы ты дал мне возможность полюбить того человека, которым ты стал сейчас, а не только того, каким был тогда. Дай мне сделать выбор, Уэйлон. Не делай его за меня.

– Мне необходимо только, чтобы ты знала, ― горячо заговорил Уэйлон, ― что я всегда восхищаюсь тобой. Всем, что ты делаешь ― и по дому, и по работе, и вообще для нашей семьи. Каждый божий день, черт возьми.

– Восхищения недостаточно, Уэйлон, ― ответила Марли, придвигаясь к нему ближе. ― Нам необходимо отселиться.

– Я знаю. ― Он открыл было рот, чтобы изречь очередное обещание, но так ничего не произнес. Это был его шанс к честности, и Уэйлон им воспользовался. ― Я не был уверен, что ты по-прежнему хочешь быть со мной.

Марли прижалась к нему ― сначала слегка, осторожно, потом уже всем телом, и Уэйлон прочувствовал все то, чего с тоскою жаждал. Она доверила ему все свои трудности ― пусть даже на минуту. И его жена ― его потрясающая, великолепная женщина, эта невозмутимая гладь, скрывающая в себе бурю, ― по-прежнему желала его, так же, как и он желал ее.

– Марли, ― произнес он, ― мне необходимо кое в чем тебе признаться…

В этот момент входная дверь резко распахнулась, и в отделение вошли Бэйлор с Патриком. С улицы в помещение проник тусклый свет, но даже при нем было видно, что старший братец Уэйлона готов рвать и метать.

– Вот же две занозы у меня в заднице ― ваша парочка, ― прорычал он, тыча пальцем в изолятор.

Патрик отпер дверь камеры, и Уэйлон с Марли оказались на свободе. Вдвоем они вышли в ночь, чтобы Марли узнала тайну, которую хранил Уэйлон.

Бэйлор не стал сопровождать их до дома. Собственно, домой они и не поехали. Уэйлон повел машину в противоположный конец города. Там, рядом со старой химчисткой, свернул в переулок. Вскоре фургон его вкатился на заросшую травой площадку.

– Вот, ― указал перед собой Уэйлон. ― Это я и хотел тебе показать.

Марли вгляделась во мрак.

– Похоже на стройку. Тебя, что, наняли тут делать крышу? Не помню что-то такой заявки.

– Нет. ― Уэйлон нащупал в кармане зажигалку, зажал в руке. Потом выпустил из ладони. ― Это дом. Наш дом.

Она подалась вперед, упершись пальцами в «торпеду».

– Как?!

– Строитель ― мой знакомый. И этот дом – наш. ― Уэйлон прикусил губу. ― Если ты по-прежнему хочешь остаться со мной.

Марли изумленно уставилась на стройку во тьме. Задувавший из открытого окна ветерок перебирал ее волосы.

– Я сперва подыскивал за городом, ― продолжал Уэйлон. ― Но потом решил, что ты предпочтешь жить в шаговой доступности от Джейд. ― Он внимательно посмотрел на жену, но не смог прочитать выражение ее лица. ― И Шэй к нам сможет заходить, когда захочет… Мар?

Она как будто его и не слышала.

– Если что, задаток там обычно возвращается. Так что, если тебе не… ― Он прочистил горло. ― Не хочешь посмотреть?

Кивнув, Марли едва ли не вывалилась с сиденья наружу. Она слишком устала, понял Уэйлон. Ему, конечно, следовало с этим повременить. Но он и так только и делал, что ждал. Ждал, когда Бэйлор расстанется с Марли, когда они были совсем молодыми. Ждал, когда Марли появится вновь после бегства в Мэриленд. Да, потом она приехала ― но она не вернулась домой по-настоящему. Равно как и он. Марли требовался собственный кров, чтобы ей было куда вернуться ― в точности как ему необходим был дом, чтобы покинуть свой прежний. Уэйлон все время ждал и ждал, и это ожидание ему уже до смерти надоело.

– Окна уже вставили, ― трусцой догнал он жену. ― Но электричества пока нет.

На улице давно стемнело. Уэйлон поискал под искусственным камнем возле входа ключ. Наконец нашел, и вдвоем они шагнули в дом.

Внутри пахло свежими деревянными опилками, окутывая обоих этой неведомой прежде эйфорией новоотстроенного дома, что идет рука об руку с обещанием нового будущего. Марли поглядела на кирпичную облицовку камина, где по традиции будут висеть рождественские носки, на широкие перила лестницы, по которым сможет съезжать Тео. Прикинула, как развернется жизнь между кухней и гостиной. И с качелями во дворе.

Тут Марли поглядела на Уэйлона, будто охваченная страхом:

– Так вот куда ушли все наши сбережения?

Он кивнул.

– А вдруг это не сможет все исправить? ― Марли села на пол. ― Вдруг это всего лишь новый дом и больше ничего?

Уэйлон опустился перед ней на колени, взял ее за руки.

– Когда ты забеременела Тео, я пообещал матери, что сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастливой. Я так лез из кожи, чтобы сдержать это обещание, что… Я забыл, что в первую очередь ты должна мне доверять. А я не давал тебе оснований для веры.

– Господи, Уэйлон! Элизе не следовало так с тобою поступать. Да и со всеми нами тоже.

Его лицо казалось серебристым от легкой щетины и изможденным.

– И все же ты не жалеешь? Обо всем этом?

Он подразумевал под «этим» и брак, и бизнес, и свою семью, и их жизнь. Все, что было у них на двоих, что невозможно было разделить и оценить по отдельности.

– Я только об одном жалею, ― сказала Марли, ― что не поверила твоей матери, когда она мне сказала, что если я хочу по-настоящему стать членом вашей семьи, то должна научиться хранить молчание.

При мысли, что Марли так и будет жить с секретами его матери, у Уэйлона перехватило дыхание.

– Пожалуйста, скажи мне, ― попросил он, ― тебе нравится дом?

Она медленно встала, прошлась по комнате ― мимо широких окон и раздвижной двери, ведущей на задний двор.

– Мне этот дом очень нравится. ― Марли поглядела в окно, приложив ладонь к стеклу. ― Но я не хочу, чтобы ты покупал его только для того, чтобы сделать меня счастливой.

Уэйлон приблизился к ней, отчаянно желая все начать с ней заново и на этот раз уже не наделать ошибок.

– Что ты хочешь, Марли? ― тихо спросил он, с такой же искренней горячностью, как в ту первую ночь в его спальне, когда она неожиданно возникла у него в окне. Вопрос, с которого началась их любовь и который был насущным до сих пор.

То ли хрипотца его голоса, то ли очертание его широких плеч в лунном свете, то ли тот факт, что она настолько ему небезразлична, что он готов засесть в местной кутузке, чтобы выяснять с ней отношения, ― но что бы ни повлияло на Марли в эту ночь, на вопрос Уэйлона у нее имелся единственный ответ. То, чего она желала, никак не связано было ни с какими-то обещаниями, ни с новым домом, ни с бизнесом, ни с мечтой о будущем. Она хотела лишь, чтобы Уэйлон ― ее супруг, ее избранник ― жаждал ею обладать. Но не так, как это происходило после кончины Элизы ― пристыженно, будто раскаиваясь, ― а так, как было в их годовщину высоко на крыше, когда он раздевал ее в лучах садящегося за городом солнца. Как тогда, когда ему как будто уже нечего было терять, потому что он отдал ей все до последней эмоции, до последней капли пота, до последней бьющейся жилки. Как будто он хотел разом наверстать тысячу ночей, как будто никогда не мог ею насытиться.

Но Марли никак не могла заставить себя это сказать Уэйлону. Она вдруг засмущалась того, как неприлично это прозвучит: мол, возьми меня прямо здесь, у стены. Что же с ней произошло за эти восемь лет? Ее тело успело расшириться и сжаться, создать и выпустить в большой мир новую жизнь. Марли никогда не была ханжой, никогда не относилась к типу покорной безгрешной жены. Почему же тогда ей делалось настолько не по себе, когда она желала мужа так же сильно и страстно, как тогда, когда им было по восемнадцать и когда они и понятия не имели, что ждет их впереди.

Быть может, это потому, опасалась Марли, что Уэйлон не хочет ее вернуть ― теперь, когда она стала матерью, когда внезапно оказалась лгуньей, хранительницей темных секретов, когда стала членом семьи Джозеф. Она была все той же молодой женщиной, жаждавшей, чтобы любимый ее заметил, чтобы увидел все то чудесное и удивительное, что в ней сокрыто. И все же она переросла в нечто большее. С тех пор как она встретила Уэйлона, она была и той Марли, что решила остаться, и той, что решила уехать, и той, что умела помочь, и той, что могла причинить боль. Марли хотела, чтобы муж узнал ее полностью, не довольствуясь лишь малой частью ее существа.

Ни слова не говоря, она с алчностью поглядела на Уэйлона, на щеках ее мгновенно выступил румянец ― и он все понял. Марли уловила это по тому, как потемнели его глаза, как выдался вперед подбородок. Он почувствовал, что она желает видеть, как из-за нее он теряет разум, как они вместе забывают про всякий здравый смысл. Уэйлон осторожно прислонил ее к двери их будущего дома, приподнял за бедра. У Марли перехватило дыхание, и Уэйлон коснулся зубами ее горла. Затем тронул бретельку на плече, и Марли приникла к Уэйлону всем телом.

– Марли, ― произнес он, стягивая с нее майку. Поцеловал сперва в одну ключицу, потом в другую. ― Как думаешь, я еще помню, как тебе нравится?

Улыбнувшись, она сцепила руки у него за шеей. Они опустились на пленку, застилавшую пол, и Уэйлон оказался сверху.

– Сейчас узнаем, ― прошептала Марли.

Позже, когда они лежали, прижавшись друг к другу ― потные, облепленные древесной пылью и словно потерявшие дар речи, ― Марли признала, что никогда ей еще не было так хорошо. После обиды, молчания, одиночества, злости и примирения ― все возвращалось в начало, чтобы повториться вновь. Такова была их любовь.

Это было началом той жизни, которую Марли построила себе сама. Еще девять лет назад она говорила матери, что мечтает кого-то полюбить. Но тогда она еще слишком узко смотрела на мир. В ее жизни существовало много того, что она любила, ― ей лишь требовалось заявить о своем праве на это. О праве на собственный дом, на работу, на дорогих ей людей, о праве на себя саму ― и заявить об этом громогласно, не таясь.

– Что скажешь, нам все так же хорошо вместе? ― спросила она, подкладывая руку под голову, лежа нагая подле него.

Приподнявшись, он поцеловал ее в покатое бедро.

– Да, черт возьми!

Приехав домой, они буквально упали в постель, пребывая в исступленном восторге от того, что наконец между ними все разрешилось, и даже не удивились, куда же делись остальные мужчины семейства Джозеф.

Спустя какое-то время, когда Марли уже почти уснула, Уэйлон вдруг сел на кровати и недоуменно поглядел на жену:

– Погоди-ка… Если вы хотели, чтобы смерть пастора выглядела как естественная, зачем вы обмотали его пленкой и закрыли чердачный люк?

Марли протерла глаза.

– Мы этого не делали.

– Если вы этого не делали, ― приглушенно рассудил Уэйлон, ― то тогда кто?

Он перевел взгляд на раскрытое окно. Спустя мгновение Марли села рядом, и вместе они задумчиво уставились на пустынную улицу.