Даже после разговора с Патриком на залитой солнцем парковке Шэй все как будто ощущал под щекой мягкую бархатную поверхность скамьи. В церкви он не сидел уже четыре года – с того дня, как похоронили мать, – и его по-прежнему преследовал ее последний образ, когда она глядела на него с нескрываемым ужасом.

«Это ты со мною сделал! ― кричало ее выражение лица. ― Это все ты!»

Элиза никак не могла знать о личных тайнах Шэя, чего не скажешь о Патрике. Мать не была в здравом рассудке, что бы это ни означало и кто бы это ни заключил. Она казалась вполне душевно здоровой, пусть и воспринимая мир не так, как его видели остальные. И все же ее исказившееся в страхе лицо постоянно виделось Шэю.

На похоронах, когда пастор Леннокс читал прощальную проповедь, Шэй сидел на скамье, дрожа от гнева на отца, усевшегося слева от него. Он ненавидел Мика Джозефа и в этом винил Элизу. Почему она взирала на сына с презрением, что должно было предназначаться ее мужу? В случившемся, казалось, был полностью повинен Мик, и он никак за это не поплатился.

После погребения Шэю хотелось лишь убежать. И ему плевать было, что происходило это на глазах у всей семьи и что весь Меркьюри наблюдал, как он несется под дождем с холма в черном костюме и при галстуке. Обегая крутой поворот дороги, где, как всегда, скапливается огромная лужа, мимо цветочной лавки, где он утром покупал георгины, мимо церкви, где он, по-видимому, запечатал штукатуркой и краской мамины туфли, забытые на чердаке.

И вот на тебе! Будучи убежден, что утаил лишь одну из незначительных оплошностей матери, он обнаружил, что за этим скрывалось нечто гораздо более скверное.

Убегая опрометью с кладбища, Шэй, куда ни кидал взгляд, мог видеть лишь окровавленные куски собственной плоти. Он хотел бы быть храбрым, как Бэйлор, речистым, как Уэйлон, бескорыстным, как Марли. Он не мог простить себя за то, что был еще таким юным, слабым и малодушным, за то, что до сих пор так и не разобрался, что нужно, чтобы жить в ладу с собой.

Он взбежал по черной извилистой лестнице к пустующей квартире на верхнем этаже. Здесь, на кухонном столе, все так же лежала раскрытой его старая книга комиксов. Словно выхваченный из прошлого момент времени, когда мама была еще жива и здорова ― как бы она им ни пренебрегала. Сколько же часов провел он здесь, нежась в лучах любви, щедро исходящих от Марли, когда Тео был еще крохой! Шэй подошел к небольшому окошку на кухне и широко открыл его, несмотря на то, что внутрь тут же ворвался ветер с дождем. Поскольку в квартире давно уже никто не жил, воздух был затхлым и пахло плесенью. Шэй скинул у двери ботинки, свалил кучкой мокрый пиджак, бросился прямо на пол сумрачной гостиной и разрыдался.

В какой-то момент он, видимо, уснул. А когда открыл глаза, лежал уже на спине и над ним нависала чья-то фигура. Шэй проморгался, и тень обрела четкие очертания. Это оказался Патрик, тоже в строгом костюме, при галстуке. Его льняные волосы были разделены косым пробором и зачесаны набок. Патрик позвал его.

– Оставь меня в покое. ― Шэй закрыл лицо, скрестив над собой руки. Последний раз, когда они с Патриком разговаривали, они красили вдвоем потолок и стены в церкви и пытались делать вид, будто между ними ничего не изменилось.

Патрик сел рядом на пол.

– Да не будь придурком.

Затем, смягчившись, вытянулся рядом с Шэем.

Некоторое время они молча глядели в потолок. Потом Патрик взял его за руку.

– Перестань, ― убрал свою ладонь Шэй. ― Ты слишком трусливый, чтобы сделать это перед всеми.

Шэю вспомнилось, как минувшей весной он заработал под глазом фонарь. В тот день он сел на скамейку в спортивной раздевалке вплотную к Патрику, так что их бедра соприкоснулись. Прежде Патрик всегда спокойно это воспринимал, но тут ― перед мальчишками ― шарахнулся вбок.

– Да что с тобой не так? ― презрительно фыркнул Патрик, отталкивая от себя Шэя, и тогда один из двоюродных братьев Патрика пустил в ход кулаки…

Патрик принял сидячее положение на полу гостиной. Губы у него были ярко-розовыми, и видно было, что они дрожат.

– Как ты не понимаешь? Для нас с тобой здесь нет никакого «перед всеми», ― указал он на окно. ― Лучшее, что у нас может быть, ― это когда мы здесь.

Шэй так устал довольствоваться малым.

– И этого тебе достаточно?

– Иначе невозможно.

Как давно уже мечтал Шэй испытать, каково это ― не быть кому-либо обузой. Чтобы его ценили и его обществу радовались. Мать повсюду таскала его с собой. Он был точно хозяйственная сумка, которую ей то и дело приходилось ставить на землю, чтобы разобраться с двумя старшими сыновьями. Элиза измучилась, растя Бэйлора с Уэйлоном, а расплачивался за это Шэй.

– Меня уже тошнит вечно подъедать чьи-то объедки, ― сказал Шэй. ― Мои братья вытянули из матери все самое лучшее ― и все это растратили впустую. И от тебя мне жалкие остатки тоже не нужны.

– Она любила тебя, Шэй. Ты ведь это знаешь.

– Любить кого-то можно, даже если этот человек обманул твои надежды. ― Как раз об этом, помнится, Уэйлон говорил в своей надгробной речи. ― Я был последним, кого мама видела перед смертью. И клянусь богом, в ее глазах я видел разочарование. Патрик, клянусь Господом, она все знала.

– Она не могла знать.

На лице у друга было сомнение. Или тревога. Или то и другое вместе. Шэй задумался, искренен ли сейчас Патрик и имеет ли это вообще какое-то значение. Сейчас, когда Элизы не стало, для него это, пожалуй, было единственным утешением.

Ушел от него Патрик уже изрядно за полночь. И лишь тогда Шэй заметил, что от раскрытого окна по полу струился уже целый поток.

Забрав свой вымокший пиджак, он вышел из квартиры и отправился в главную часть дома. Задержался на нижней ступени лестницы, увидев, как Марли тихонько пробирается по коридору к комнате Тео. Когда она закрыла за собой дверь и зажгла свет, Шэй торопливо проскользнул мимо к своей спальне и улегся на кровать. Однако не успел он толком сомкнуть глаза, как к нему вошла Марли и попросила уехать вместе с ней.

– Собирай вещи, ― сказала она.

Ему отчаянно хотелось уехать. В тот момент Шэй мог лишь желать никогда больше не видеть отца. И не слышать стенаний старших братьев об утрате матери, которой у него самого никогда, по сути, не было. Но Патрик… Шэй никак не мог отказаться от друга, которого он так любил. Ради него Шэй готов был стать последним зажженным на улице фонарем, последней горящей свечой.

– Я не могу уехать… ― начал он, но все же устоял пред искушением сказать Марли всю правду, переложить на нее хоть малую толику своего груза, чтобы не нести его в одиночку.

Поняв его неверно, Марли решила, будто Шэй имел в виду, что не может бросить отца ― неустойчивого и непредсказуемого человека, над которым все так тряслись и которого никто ни в чем не обвинял.

Отвергнув ее предложение сбежать, Шэй потом постоянно терзался мыслью, правильно ли он сделал, предпочтя ей Патрика. Предпочтя его самому себе. Какая так и не отведанная жизнь ждала его вместо той, что привязывала Шэя к этому дому? И вернулась бы Марли в Меркьюри, отправься он с ней, или они бы оба оставили все позади?

Марли ему недоставало каждую минуту, пока она была в Мэриленде. Но не хватало не приготовленной ее руками еды или поездок от школы домой. Шэй тосковал по тому, как она счастливо улыбалась ему после дня разлуки, как она ахала и задерживала дыхание, когда они вместе смотрели по телевизору сериал «Нас пятеро»[44], как она разворачивалась к нему во время рекламы и возмущенно говорила: «Шэй, ну как в такое можно поверить! Кто вообще такое сочиняет!»

А потом он снова стал ходить в школу. И видел, что Патрик его сторонится.

Мужчины в семье Шэя опускались у него на глазах и губили сами себя, лишившись якоря в виде Элизы или Марли. И он управлялся как мог, и работал на крыше, и неистово молотил по своим барабанам ― вплоть до того дня, когда вошел на кухню и обнаружил, что Марли у плиты варит спагетти, как будто никуда и не уезжала. Шэй понимал, что у ее возвращения имелись какие-то иные причины, но все же ему приятно было думать, что, вернувшись, Марли больше всего радовалась именно ему.

Каким-то образом он получил второй шанс все исправить.

Последовавшие четыре года (до того как на чердаке церкви был обнаружен труп и Патрик с Шэем навели там такую чистоту и порядок, каких никогда не бывало в их отношениях друг с другом), Патрик приходил к нему, когда у него возникало желание повидаться. Они всегда встречались в квартире наверху. Это место сделалось их лихорадочным сновидением ― со своими правилами, своими восторгами и взаимными секретами. Патрик постоянно говорил Шэю, что это в последний раз: и когда они окончили старшую школу, и когда Патрик выпустился из полицейской академии. Порой за окном квартиры начиналась гроза, и она озаряла вспышками все небо.

В квартире они вели себя как влюбленные дети, и не более того, потому что их близость никогда не заходила дальше поцелуев. Шэй знал, что его другу требуется нечто намного большее, он хорошо чувствовал это, однако Патрик оставался верен сложившемуся у него представлению, каким человеком ему надлежит быть.

Шэй был убежден, что не сможет существовать без него, что их тайные встречи ― это все, чего достойно его сердце, хотя эта мысль и вызывала у юноши бесконечную печаль. Он никогда еще не занимался любовью, хотя и не прочь был подождать. Единственное, что его беспокоило, ― так это опасение, что награда за ожидание может никогда не прийти, что он, быть может, так и умрет, не познав взаимной любви в самом интимном отношении. Что, как и в случае с Элизой, ему суждено всю жизнь оставаться непонятым.

Казалось, он вполне был удовлетворен своей способностью раздваиваться на публичное и частное. Шэю даже любопытно было, как тот представляет себя перед Богом ― ведь они выросли, считай, на одной церковной скамье. Патрик, видимо, довольствовался тем, что Бог будет любить лишь его половину ― так же, как готов был отдавать себя Шэю. Частично. Шэй же мечтал, чтобы Бог принял его целиком. Именно так юноша любил свою семью ― и так надеялся быть любимым в ответ.

На людях, перед всем Меркьюри, Патрик и Шэй были напарниками во всех делах. Партнерство придавало их союзу ощущение благородства и уважаемости, в чем Шэй вовсе не нуждался, но без чего не мог обойтись Патрик.

Началось это на первых порах, когда Патрик только поступил на службу в полицию и работал ночным патрульным. На какое-то время он застрял на посту салабона, предполагающем дежурство вокруг здания администрации, чем никто из его коллег заниматься не хотел. Однажды ночью, когда Патрик, бодрствуя в ожидании вызова, находился в квартире у Шэя, ему позвонили из дежурной части. Как передавалось в сообщении, где-то на крыше жилого дома застрял кот, и Шэй, услышав это, громко рассмеялся, совсем позабыв, что должен соблюдать тишину. Затем он закинул на крышу рабочего фургона Мика складную лестницу, поехал вслед за Патриком к указанному дому и благополучно снял с него кота.

Как оказалось, спасение животного сделало из него настоящего героя городка. Шэй быстро приобрел репутацию человека, способного подчистить и исправить все, что жители Меркьюри испортили и замарали, ― но не как священник, а скорее как сострадательный уборщик. Возможно, это и было причиной того, что он мгновенно почувствовал некое родство с пастором Ленноксом. Занимались они почти одним и тем же, давая алчущим веру в лучшее. Проблема была в том, что люди ошибочно принимали Шэя за само это лучшее, как будто бы он являлся его источником. Очагом, дарующим тепло.

Когда умерла старушка Хенли, известный скопидом, а ее дом был признан выморочным и к тому же опасным для здоровья, Патрик с Шэем отправились его расчищать. Когда почти дотла сгорела бакалейная лавка, и единственное, что от нее осталось ― это залитая братьями Джозефами каучуково-смоляная кровля, Шэй вместе с Патриком рылись в горелых руинах, чтобы отыскать сейф, где хранилась вся наличность магазина. Где только ни лазал Шэй: по чердакам и подвалам, по звонницам и узким проулкам. Он видел людей в их худших проявлениях ― и не отшатнулся, поскольку знал, как это невыносимо, когда вынужден вечно прятать все в себе.

Каждый из старших братьев Шэя мнил себя тем, кто разгребает все, что наворотил Мик Джозеф. И только Шэй знал, что оба брата оказались несостоятельными.

Про него же в округе говорили: «Ну прямо исключительный талант!» Шэй мог забраться в любое, самое тесное место, пролезть рукой в самую узкую щель. Не было такой тьмы, в которую не побоялся бы ступить Шэй, поскольку, с его точки зрения, не было ничего проще. И храбрости для этого не требовалось вовсе.

Когда наутро после выноса тела и уборки церковного чердака явился Патрик, все мысли которого были лишь о кольце Марли, а не о гниющем остове сокрытой между ними правды, Шэй решил, что это, должно быть, делается напоказ. Ведь не могло же такое быть, чтобы Патрик, с которым они вдвоем расчищали весь город, с которым столько от всех скрывали и столько поверяли лишь друг другу, решил, что, кроме него, никто не имеет права иметь собственные секреты. И сейчас Патрик намеревался предъявить обвинение Марли. Марли, которая уехала от них и вернулась. Марли, которая дважды выбрала Шэя, в то время как его собственная мать ни разу не отдала ему свой выбор.

Шэй начал подозревать, что знает своего лучшего друга не так хорошо, как ему казалось. «Ты вообще кто? ― хотелось сказать ему. ― И с каких это пор ты так заботишься об истине?»

Они вытаскивали из матрасов в городском универмаге наркотики, шугали малиновок из-под стропил той самой старшей школы, где директор сам советовал Шэю не посещать занятия. Он дорожил тем, что мог удовлетворять чужие потребности, не требуя ни от кого оправданий. Дать другим то, чего сам никогда не получал. Его сострадание было настолько глубоким и искренним, что порой невозможно было определить, где заканчивается чье-то раскаяние и начинается его.

Именно это, больше чем что-либо другое ― белокурые волосы или ямочка на подбородке, радовало в нем Элизу. Шэй так боялся, что Марли придется присутствовать при кончине Элизы, что он и не подумал, что прибежит к этому сам. Не он вызвал панический страх на лице матери, когда она умирала. Шэй узнал эту эмоцию, поскольку сам испытывал подобное бесчисленное число раз. Элиза не раскусила его тайны ― она расплачивалась за собственные.

И она никогда не думала, во что ее секреты обойдутся остальным.