Обнаружив, что у них в храме долгое время лежал спрятанный труп, пресвитериане города Меркьюри глубоко омрачились. Некоторые божились, что всегда знали, будто бы на чердаке церкви водятся привидения. Другие радикально пересмотрели свое вероисповедание и теперь с ужасом и омерзением вспоминали всякий раз, когда сидели в этой церкви на бархатной скамье, не ведая еще, кто или что над ней сокрыто. И все как один соглашались с неотвратимостью смерти, которая так тесно переплеталась с жизнью, что не было и надежды их развести.

От осознания того, что святость и злодейство сосуществуют настолько тесно, обитатели городка превратились в чужаков, которым никто не может доверять. Отныне здесь никто не был тем, кем он казался.

Шэй Джозеф, впрочем, не был потрясен этой зловещей новостью, поскольку всегда умел находить вокруг себя и красоту, и жуть одновременно: в старом развесистом ореховом дереве с корнями, похожими на костяшки пальцев великана, и в скелете совы, высохшем у него в дупле. И в телах молодых парней, что пятничными вечерами носятся без удержу по футбольному полю, вметеливаясь друг в друга со всей дури так, что губы в кровь.[41] И на дне какого-нибудь водоема, где Шэй любил заныривать поглубже, задерживая дыхание до тех пор, пока не казалось, что глаза уже сомкнутся навсегда. И в застывшем отцовском взгляде, когда Шэй заставал Мика созерцающим свое свадебное фото на стене. В такие минуты юноша даже сомневался, помнит ли вообще Мик Джозеф, что произошло с его женой.

Но чаще всего это ощущение являлось к нему на крыше, когда Шэй глядел вниз, на верхушки самых высоких деревьев, казавшихся карликами по сравнению с его высотой. Этот замечательный резкий запах разогретой резины и пота, тяжелого трудового дня, грязи, въевшейся в складки на лбу. Этот момент единения с братьями и отцом, когда они заканчивали работу и, наблюдая с высоты, как уходящее солнце золотит городские мосты, чувствовали себя бессмертными. Шэй никогда не испытывал такого чувства близости к ним ― близости, что навевает щемящую тоску и в то же время побуждает убежать и спрятаться в старой квартире в мансарде их большого дома, прочь от этих людей, которые знали его с самого момента рождения и так и не узнали до сих пор.

Именно такой прекрасный закат и снился Шэю, когда он проснулся поздним утром и перед его глазами предстали своды, которые они с Патриком красили несколько лет назад в цвет слоновой кости. Это было наутро после той самой ночи, когда они убирали разлагающийся труп с чердака. Шэй лежал на бархатной скамье, уместив ноги на стопку сборников с церковными гимнами. В воздухе еще попахивало плесенью и скипидаром. Первой, о ком подумал Шэй, проснувшись, была Марли. Она оставляла ему с ужина порцию и наверняка уже волновалась. Шэй старался выдерживать заведенный в его жизни порядок, чтобы его предсказуемость давала Марли какое-то облегчение и с ней не произошло бы того, что случилось с матерью.

Вторая мысль Шэя на его ложе в виде церковной скамьи была о том, что кто-то рядом с ним стоит. Он почувствовал это по легкой тени, ступившей в полосу солнечного света из открытого окна. Это никак не мог быть Патрик ― тот наверняка ушел домой отмываться от смердящего запаха. И уже тогда явилась ему третья за это утро мысль: от него отвратно воняет.

Стоящий рядом кашлянул, прочищая горло, и Шэй, усевшись на скамье, увидел временно присланного пастора, протягивающего ему чашку кофе.

– Он горький, ― произнес священник, ― но со своей задачей справляется.

Пастор был мужчиной тучным, и когда он уселся рядом с Шэем, скамья скрипнула. Этот скрип был таким знакомым юноше звуком, напомнившим былые воскресенья в храме.

Точно покачивали, баюкая, младенца.

Шэй глотнул кофе и закашлялся. Ему было девятнадцать лет, и он пока не пристрастился ни к кофе, ни к алкоголю, который ему, к слову сказать, запрещало употреблять государство, считавшее юношу достаточно взрослым, чтобы пойти на войну и умереть. Отец не был выпивохой, но эту фразу Шэй слышал от него сотни раз. Никто в их семье больше не внимал Мику Джозефу, за исключением его младшего сына. Вот почему Мик так охотно выгораживал отсутствие Шэя на кровельных работах и вместо этого брал его на разные халтуры ― чтобы рядом всегда был тот, кто его выслушает.

– Как по-вашему, чье это тело? ― спросил Шэй у пастора Леннокса, поскольку был еще не готов возвращаться домой, где его ждал Мик.

– Есть у меня кое-какие подозрения, ― ответил священник. ― Но меня скорее удивляет, как такого юношу, как вы, позвали прибирать подобное.

– Я не из пугливых, ― пожал плечами Шэй.

– Похоже, это был тяжелый урок.

Седые вьющиеся волосы пастора падали на глаза. Под нижними веками висели дряблые мешки. Это человек, видимо, тоже скверно провел ночь.

Они еще ни разу не разговаривали друг с другом. После смерти матери Шэй перестал ходить в церковь. Не потому, что ему туда не хотелось или не было нужды. Просто он решил, что церковь его больше не примет. И все же он испытывал странное притяжение к этому пожилому человеку, который неслышно поднес ему чашку кофе в домашних тапочках и в толстовке с эмблемой «Питтсбургских пингвинов»[42] с побежавшей зацепкой на вороте.

В помещении вокруг них царило настоящее безобразие. На потолке все так же темнели обширные багрово-фиолетовые пятна, а по центральному проходу тянулся к выходу помет летучих мышей. Мертвеца увезли, остались следы его гибели.

– Что будете делать? ― спросил Шэй.

– Наверное, на ближайшую неделю отменю все службы.

У Шэя даже отвисла челюсть. За всю его жизнь церковь еще ни разу не закрывали ― даже во время страшной снежной бури в 1996 году.

– А что, так можно?

Леннокс тихо усмехнулся.

– Знаешь, когда прямо над святилищем вдруг обнаруживается труп, я полагаю, Бог будет не против, ежели мы сделаем перерыв. К тому же здесь еще полно летучих мышей.

Оба подняли взгляд к потолку, где в углу пристроилась висеть небольшая стайка.

Теперь пришел черед смеяться Шэю ― хотя в самом этом обстоятельстве смешного было мало.

– А вы мне нравитесь больше, чем прежний святой отец. Тот, что сбежал.

Леннокс отхлебнул кофе из кружки с портретом Джонни Кэша.

– Не будь к нему слишком суров. Работа эта очень непростая. И отнимает порой целую жизнь.

Шэй понимающе кивнул.

– Ага. Как кровельное дело.

Сказал он так потому, что его всю жизнь учили, будто кровельное дело ― все равно что огромная бадья, в которую он может излить всего себя. Свои переживания, эмоции, свою боль. Но он вовсе не считал эту работу особо трудной ― или такой, на которую должна уйти целая жизнь, как это вышло у остальных мужчин в его семье. Все рассуждали об этом лишь метафорами, и никто не говорил напрямую, что они под этим подразумевают. Мастерство кровельщика вовсе не требовало целой жизни, Мик добровольно ее на это положил. Жизни лишилась лишь Элиза, хотя кто или что ее отняло у матери, Шэю не суждено было понять.

– Могу себе представить, ― ответил Леннокс.

На этих словах дверь в церковь распахнулась, и в зал прошагал Патрик в выпущенной из брюк форменной рубашке, с болтающимся у бедра пистолетом. Что-то в его лице заставило Шэя прищуриться ― как будто его друг был слишком далеко и его трудно было разглядеть.

Всякий раз, когда они оставались наедине, Шэй не ощущал между ними ни малейшей дистанции. Они словно срастались воедино. И когда вместе смотрели на диване у Шэя «Техасскую резню бензопилой». И когда боролись, перехватывая друг у друга стеклянные камушки вдоль песчаного берега полуострова Преск-Айл на озере Эри. И когда ловили друг друга в речке за домом Патрика и состязались, кто дольше способен пробыть под водой. Шэй всякий раз побеждал, потому что научился давать себе меньше, чем требуется. Сжимать в ладони свой гладкий стеклянный окатыш и ни за что его не выпускать.

– Шэй, ― позвал его Патрик.

Когда он произносил имя Шэя, столько всего слышалось в этих звуках ― и тоска, и верность, и любовь.

Патрик указал подбородком на выход, не сомневаясь, что Шэй последует за ним. Вдвоем они вышли наружу. На парковке в глаза ударило яркое, яично-желтое солнце. Шэй прикрыл их ладонью.

– И чего ты тут делаешь? ― спросил Патрик. ― В грехах исповедуешься?

Он попытался пошутить, но из-за напряженного взгляда вышло невесело. Тело же его напоминало туго взведенную заводную игрушку.

– Грехи ― они как бабочки, ― не теряя хладнокровия, ответил Шэй. ― Всегда начинаются с чего-то совсем иного.

Вид у Патрика был такой, будто он стремился вырваться из собственной плоти, стать чем-то совершенно новым, нечеловеческим, неустойчивым, как новорожденный жеребенок.

– Ты зачем сунул себе ночью в карман то кольцо, когда мы отмывали чердак?

Шэй пошарил по карманам брюк. Он и забыть успел, что нашел обручальное кольцо Марли ― с выгравированным по кругу перышком.

– Давай-ка сюда, ― велел Патрик, взявшись за зажатый кулак Шэя.

Однако тот высвободил руку.

– Это кольцо Марли, ― объяснил Шэй. ― Она потеряла его уже несколько лет назад. Видимо, когда мы с ней поднимались тут на крышу прибивать заплату.

По жесткой, застывшей позе друга Шэй видел, что Патрика такая версия не вдохновляет.

– Ты уверен? ― спросил тот.

– Абсолютно. ― Хотя это было не так.

Они поглядели друг другу в глаза. Это был далеко не первый раз, когда их мнения о чем-то не сходились, ― просто впервые они высказали разногласия вслух.

– Просто отдай, и все, ― сказал Патрик. ― Если окажется, что это как-то связано с убийством, то нежелательно, чтобы ты был как-то туда впутан.

– С убийством? ― ошеломленно повторил Шэй, опуская кольцо в ладонь Патрику.

– Ладно, с предполагаемым убийством.

– Ты прям как детектив.

– И что?

– Ты этого хочешь?

Шэй пытался выудить из Патрика, чего именно тот хочет, еще с тех пор, когда им было по пятнадцать, но так ни разу и не получил ответа. По крайней мере, в словесной форме.

Легкий ветерок трепал мягкие волосы Патрика, и он выглядел сейчас точь-в-точь как в те дни ранней юности, когда он был несчастный и пришибленный после очередной неудачи: каждый год Патрик пытался пройти отбор в школьную команду по борьбе и так туда и не пробился. Шэй не придавал этому никакого значения, но для его друга это было важно.

– Ведь надо что-то предпринять, ― сказал Патрик. ― Не можем же мы просто похоронить труп, и дело с концом.

– И это все? ― спросил Шэй. ― Это и есть твое желание ― что-то предпринять?

Патрик раздраженно вздохнул. Ветерок стих, и теперь его лицо вновь приобрело многострадальную мину копа-новичка при форме и всем прочем.

– С тобой иногда тяжело иметь дело, Шэй. Знаешь ты об этом?

Это обидно задело Шэя, потому что он как раз неустанно работал над собой, чтобы стать мягким и податливым, как масло на горячей сковородке. Что плохого в том, что он спрашивал своего давнего друга, чего тот на самом деле хочет? Разве что именно это Патрик не готов был произнести вслух.

Для Шэя это уже сделалось едва ли не смыслом жизни: самому отыскивать слова, которые никто не желал высказывать. Началось это с матери, которая так и не объяснила ему, куда же делась ее обувь.

Шэю хотелось верить, что Элиза любит его так же сильно, как и двоих старших сыновей, но к тому времени, как появился младший, в ее душе уже так мало для него осталось. Мик был в восторге от Шэя ― но так, как пес прыгает от радости перед зеркалом при виде себя. Собака думает, что кто-то пришел с ней поиграть. Кто-то, очень похожий на нее и неотрывно глядящий ей в глаза, словно ожидая, что это отражение моргнет. Чего Мик никогда не говорил, но подразумевал: «Я не люблю тебя. Я люблю лишь твое сходство со мной».

Еще он пытался постичь то, чего не высказала Марли – почти девять лет назад, – когда перестала появляться на их семейных ужинах. А потом вдруг однажды возникла опять, уже ждущая ребенка. Тогда Шэй пытался расспрашивать Бэйлора, как такое получилось, но тот лишь что-то сердито ворчал в ответ.

А еще было все то, чего отец не рассказывал о войне, ― эту тему Шэя и его братьев учили почтительно обходить и никогда не трогать.

А еще имелась его собственная тайна. Та правда, которую он не осмеливался озвучить, даже наедине с собой.

Шэй уже очень давно был влюблен в своего лучшего друга и до смерти боялся с возрастом эту любовь перерасти.

Жить с этим было равносильно смерти.

Он мог или остаться в Меркьюри, верный семье и родному городу, придерживаясь некой иллюзии мужественности, что делало его несчастным, или же мог уехать куда-нибудь в дальние края, заранее зная, что Патрик за ним не последует. И то и другое не представлялось возможным, а потому Шэй оставался здесь – девятнадцатилетний парень, опасавшийся, что ему никогда больше не выпадет шанс кого-то полюбить и испытать взаимность.

Шэй мог бы поклясться, что когда-то они с Патриком были едины, как одно существо. Оба любили слушать хард-рок AC/DC и Guns N’Roses. Оба запоем читали «Сепаратный мир»[43], а закончив книгу, внимательно переглянулись, задаваясь молчаливым вопросом о прочитанном. Быть мальчиком для него означало постоянно изгибаться, как причудливая арабеска, чувствительным, ранимым переплетением линий. Иметь тело, наделенное собственными соображениями. Любоваться тонкими нежными крылышками мухи ― и учиться их сокрушать.

Мик Джозеф был убежден, что любовь одного мужчины к другому ― психический недуг. А еще он считал, что затолкать в рот жене горсть снотворного, устав о ней заботиться, ― это акт милосердия. Шэй не был дурачком. И он понимал, что в вопросах, что хорошо, а что плохо, такой человек, как Мик, не может быть верховным судьей. К тому же любовь к Патрику всегда была настолько неотъемлемой частью Шэя, что он так и не научился воспринимать ее как некую отдельную сущность. Это нельзя было ни упрятать, ни удалить, ни зашить. Она таилась в нем повсюду. А еще Шэй не желал с ней расставаться.

Совсем иное дело Патрик. Единственное, чего ему хотелось, ― оставить их особенную дружбу в прошлом. И он использовал любой возможный способ, чтобы от этого избавиться, ведя себя, как подобает настоящему парню: ухаживал за девушками, играл в американский футбол, поднимал тяжелые штанги. Мало того, Патрик ― страшно признать! ― подался в копы. Везде, на что только можно, он нацеплял ярлык маскулинности ― это скучное, суженное и крайне зыбкое представление о том, что означает быть мужчиной. В итоге Патрик застрял в такой же ловушке, что и Шэй, что, впрочем, не мешало ему продолжать попытки освободиться.

Единственное, что смог придумать Шэй, дабы удержаться на плаву и не потонуть в потоке всевозможных несправедливостей в его жизни, это составить перечень того, что, по его мнению, означало быть цельной личностью. Короткий списочек, умещавшийся в его бумажнике за корочкой с водительскими правами.

1. Цельная личность умеет любить.

2. Цельные люди держат обещания.

3. Они всегда говорят правду.

На этом список и заканчивался, поскольку Шэй вовсе не был уверен, что хоть один день в своей жизни говорил только правду. Честность была небезопасна, и он винил существующий мир в том, что тот вынуждает его вести не столь достойную жизнь, сколь ему было предназначено.

Да и что, собственно, повидал он на свете? Весь мир Шэя был ограничен трехминутной дорогой от дома Патрика до его дома, а также маршрутом, идущим через заднюю дверь родительского особняка, мимо больших кустов сирени, вверх по лестнице и внутрь квартиры в мансарде. Его жизнь никогда не выходила за пределы этой карты и ее все более сужающихся границ.

Именно это, как предположил юноша, больше всего и привлекло его к временному священнику прихода наутро после того, как в церкви нашли мертвое тело. Пастор Леннокс был новым человеком в Меркьюри и одним из немногих, кому не довелось наблюдать Шэя с его младенческой поры. Он не благоговел перед Элизой, не видел, как дерутся старшие братья Джозефы, не дивился тому, как Мик молотком и пистолетом с герметиком творит чудеса, а потому не имел ни малейшего предубеждения насчет того, каким человеком полагалось бы стать Шэю.

Беспокойно проспав пару-тройку часов на старой церковной скамье, Шэй пробудился с жутким воспоминанием о том, как ночью вытаскивал мертвеца из чердачного помещения, и с новым озарением. Загадка случившегося с пастором Холлисом лишь отвлекала внимание от того, чему бы следовало уделить внимание на самом деле. И это не было ни детективом, ни преступлением. На чашу весов было брошено сейчас нечто гораздо большее.

Патрик даже не сознавал, насколько сам в это замешан: что несколько лет назад именно они с Шэем закупорили этот труп на чердаке, все качественно замазав краской. Шэй чувствовал, что Патриком владеет радостное возбуждение от перспективы раскрытия преступления, и это саднило душу. Патрик скорее готов был разоблачить живущего среди них убийцу, чем признаться в чувствах к своему давнему другу.

И Шэю сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь ― этот вот священник или кто-то другой ― научил его, как, черт возьми, ему пережить такое предательство.