Марли резко остановилась посреди лужайки, обхватив себя руками. Ее трясло. Последний раз она видела Бэйлора, когда Джейд тянула его из спальни за шиворот, а кулаки у него были в крови Уэйлона.

– Знаю, что я не тот, кого бы тебе хотелось сейчас видеть, ― сказал он, понуро разглядывая тротуар.

Волосы у него были очень коротко пострижены, и весь он казался каким-то беспокойным и неестественным, как будто до изнеможения заставлял себя репетировать то, что хотел сейчас сказать.

– Но я должен был приехать. Знаю, Марли, я чертовски сплоховал. И мне ужасно жаль, что так все получилось. Но все-таки прости меня, пожалуйста. Ты должна вернуться домой.

Она ни разу еще не слышала, чтобы Бэйлор произносил так много слов за раз.

– Что случилось? ― встревожилась она. ― Говори.

И он все ей по порядку рассказал.

Когда Марли пригласила Бэйлора в дом и налила ему чаю, он поведал, что в родительском доме все у всех не слава богу. Мик начал донимать всех вдовушек в округе, приглашая на свидания, и оскандалил уже половину телефонного справочника прихода. Шэй стал снова ходить в школу и чувствовал себя от этого несчастным. Также он пытался каждый вечер готовить ужин, и большая часть его стряпни отправлялась в помойку. Уэйлону же теперь было хуже всех. Он почти ничего не ел и курил как паровоз. Иной раз, не добравшись до кровати, засыпал где ни попадя. И с тех пор, как не стало Элизы, он не оформил ни одного заказа.

– Бизнес наш в полной заднице, Мар. У нас еще куча неоконченной работы. В бухгалтерии сплошной раздрай. Я вообще не имею понятия, сколько куда денег приходит и уходит. Послушай, ― горячо продолжал он, ходя туда-сюда по кухне, ― я умею стелить эти долбаные крыши, но торговец из меня никакой. ― Бэйлор остановился перед ней с дрожащими от волнения руками: ― Я знаю, это нечестно, Марли, но ты нам очень нужна. Всем нам. Ради чего мы столько пахали? Говорю тебе, мы вот-вот все потеряем.

Для Марли все это было вполне предсказуемо, и она не испытала никакого удовлетворения от услышанного.

Она никогда еще так не ощущала тяжесть фамилии Джозеф. Да, в ней присутствовала мощь, но в то же время действовала она удушающе. Бэйлор тоже прочувствовал это на своей шкуре ― свое первородное право. Бритву и бальзам одновременно. Марли уже не могла вернуться к себе прежней, которая уходила не оглядываясь. И в то же время не могла быть новой Марли ― той, которая пожелала остаться, чего бы это ей ни стоило. Теперь ей требовалось найти возможность быть ими обеими сразу.

– Меня интересуют два вопроса, ― сказала она, и Бэйлор с готовностью кивнул. ― Первое: ты хочешь, чтобы я вернулась ради работы, ради семьи или ради того и другого?

– И то и другое, ― не раздумывая ответил Бэйлор.

– Тогда второй вопрос. Я хочу отдельную зарплату. ― Марли поглядела ему в глаза.

Бэйлор слегка спал с лица.

– Но мы прямо сейчас не можем себе это позволить.

Марли отпила немного чая.

– Что-то мне подсказывает, ― рассудила она, ― что вы не можете себе позволить этого не делать.

Лицо у него скривилось в ухмылке.

– Блин… Что ж, леди достаточно убедительно изложила свою точку зрения.

Они рассмеялись, но тут же Бэйлор поглядел виновато:

– Я правда перед тобой дико извиняюсь за… ― Он запнулся, не в силах закончить мысль, и прихватил пятерней кожу на шее. ― Я нажрался тогда вечером, после похорон. Это, конечно, не оправдание, просто… В общем, я недотягиваю до того человека, которого видела во мне мать.

– Но вполне мог бы.

Бэй помотал головой.

– Да уж скорее рак на горе свистнет.

Даже в его возражении Марли уловила проблеск того, что видела Элиза в своем старшем сыне. Не ему была так нужна сейчас Марли. Бэйлор вполне мог перебиться и сам. Если бы он пекся только о себе, то спокойно перекрывал бы крыши в ближайших окрестностях, восстанавливал старые машины и питался бы готовым консервированым супом. Так что Бэйлор явился сюда вовсе не из-за семейного бизнеса. Он приехал ради брата.

Бэй прикусил губу.

– Так ты вернешься?

Да, не такие уговоры вернуться она ожидала услышать, да и не от того. И все же ей самой уже хотелось в Меркьюри.

Марли с Тео вернулись в дом на Холлоу-стрит на следующий день в районе полудня. Она встала ни свет ни заря, чтобы сложить вещи в машину, пока не потеряла присутствие духа и не передумала. Так что уже темным пасмурным утром она обняла на прощание Рут.

– Как я всегда говорю? ― спросила Рут, крепче прижимая к себе Марли.

– Трезвый разум, крепкий дух!

Медленно отъезжая от Рут, которую еще долго было видно в дрожащем зеркале заднего вида, Марли намного лучше поняла, что означает материнство: это постоянное открывание двери дома для своих детей, которые могут в любой момент войти, побыть немного, уехать и вернуться.

Еще с поворота к дому Джозефов Марли поняла, что мужчины по-прежнему пребывают в беспомощной растерянности от горя. Свисавший вдоль края крыши водосточный желоб перекосило, чего до ухода Элизы не потерпел бы ни один из Джозефов. Любимые пеларгонии Элизы в горшках на террасе сделались серыми. И еще с тротуара несло подгоревшей едой.

Все это было вполне ожидаемым. Но Марли оказалась не готова к тому, что увидела дальше.

На террасе, опираясь на перила, понуро курил сигарету Уэйлон. Рубашка на его худощавой фигуре висела, как на вешалке, глаза запали и потускнели. Когда Марли заглушила двигатель, он поднял голову и встретился с ней взглядом. На его лице она увидела незнакомое ей прежде выражение: отчаяние, смешанное с гневом. Да, они были женаты уже больше четырех лет ― но теперь Марли поняла, что браки не измеряются временем, прожитым вместе. Их отсчитывают разочарования. Предательства и оправдания. Обиды и прощения.

У нее задрожали руки.

– Мама, ― сказал вдруг Тео. ― Можешь уже меня выпустить?

Когда Марли отстегнула сына от автокресла, он мгновенно выскочил из машины и помчался в раскинутые отцовские руки. Подхватив его, Уэйлон счастливо рассмеялся и скрылся с мальчиком в доме. Марли поняла, что не увидит обоих до ужина.

На Холлоу-стрит было безлюдно. Где-то залаяла собака. Но никто из соседей не вышел с ней поздороваться. Марли почувствовала себя чуть ли не бродяжкой ― как в тот вечер, когда впервые залезла к окну Уэйлона, дожидаясь, что он ее впустит.

На сей раз, впрочем, она воспользовалась парадной дверью.

В прихожей Марли вздохнула, собираясь с духом, и пошла с дорожной сумкой по лестнице к заваленному бумагами кабинету Мика, где ее ждала нешуточная работа.

Приступив к наведению порядка в захламленном кабинете, Марли неожиданно обрела спокойствие. С самых похорон Элизы здесь никто ни разу не прибирался. На полу, рядом с засохшим сэндвичем с желе и арахисовым маслом валялась на боку сплющенная бутылка из-под Crystal Pepsi. Пачка любимой ярко-зеленой жвачки Марли все так же лежала рядом с ролодексом[39] Мика. Хотя было уже холодно, Марли распахнула окно, нашла свою приходно-расходную книгу и начала генеральную чистку. До своего отъезда к матери Марли оставляла в силе заведенный Миком способ хранения документов. Прежде она вынуждала себя придерживаться в работе его нелогичной и самодурной системы ― но теперь все изменилось. Отныне она решила все систематизировать по-своему.

К тому времени, как из школы вернулся Шэй, она выловила с записей автоответчика все несостоявшиеся заказы и определила потенциальные площадки работ. Зайдя на кухню, Шэй увидел Марли у плиты, мгновенно скинул рюкзак и ринулся к ней. Марли отсутствовала всего два месяца ― а он выглядел заметно старше и сильней. И бесприютней.

Парнишка радостно подхватил ее и закружил по комнате.

– Бог ты мой, ― с волнением воскликнул Шэй, ― я думал, ты уже не вернешься!

Марли коснулась его кудрей. Как же она скучала по этому юному Джозефу и его нежному трепетному сердцу!

– Ну, как дела в школе? ― спросила она.

Он пожал одним плечом.

– Да нормально, Мар. Чесслово.

Она внимательно поглядела ему в глаза, и Шэй отвел взгляд, уставясь в стол. Он сильно повзрослел за лето. Марли чувствовала исходящий от его тела жар, видела, как в его походке появилась мужская тяжесть. Она так истосковалась по этому парнишке, что казалось невыносимым пробыть без него еще хотя бы секунду.

– Я… ― начала она, собираясь сказать: «Я очень сожалею, что не взяла тебя с собой».

– Давай я помогу тебе с готовкой, ― одновременно предложил Шэй.

Затем он полез в холодильник и вручил ей банку диетической колы. Кроме Марли, в доме никто ее не пил. Шэй хранил колу специально для нее, пусть даже и думал, что она уже сюда не вернется.

Марли приняла у него банку.

– Я слышала, ты тут весь дом кормишь.

Шэй простонал.

– Дрянной из меня повар, Марли. Вот почему Уэйлон такой тощий.

– Ну, насчет этого не беспокойся. Уэйлона можешь оставить мне. ― Сказала она это с куда большей уверенностью, нежели испытывала в отношении мужчины, который не так давно ее вроде бы любил, но нисколько за нее не боролся.

Когда большие напольные часы пробили шесть, мужчины семейства Джозеф собрались за столом. Они сидели тихо, сложа руки – точно те вороны на телефонных проводах, – не зная даже, стоит ли им ждать, что их обслужат. На столе не было ни скатерти, ни серебра, ни изысканных бокалов. Застелен он был газетами, на которых беспорядочно валялись малярные кисти. Мик глядел с хитрецой, Бэйлор казался встревоженным, Уэйлон ― усталым и поникшим.

Марли с достоинством вошла в столовую, уперла руки в бока. Обвела взглядом сидящих мужчин.

– Ну что, ― сказала она, ― если хотите, можете поухаживать за собой сами.

Мик сразу поднялся. Марли заметила, что свекр проделал новую дырочку в ремне, чтобы не падали штаны. Похоже, без нее в этом доме вообще никто толком не питался.

Но она тут же резко вскинула в его сторону ладонь:

– Только одну минуточку.

Бэйлор встретился с ней взглядом. В его глазах как будто читалось: «Самое время».

– Сядьте, пожалуйста, ― добавила Марли.

Мик сел обратно.

– Завтра Мик с Бэйлором отправятся закончить работу на кассетной фабрике. Материалы, которых не хватает, будут доставлены в течение утра. Я уже позвонила заказчикам и извинилась за приостановку работ. Уэйлон… ― Произнося его имя, Марли занервничала. ― На автоответчике оказалась масса потенциальных заявок. Я отобрала три ― все объекты по трассе 80, в районе Клирфилда. Достаточно простое задание на завтрашний день. Справишься?

Уэйлон переглянулся с братом и отцом, потом вновь посмотрел на Марли. Так она еще ни разу ни с кем из них не разговаривала.

– Справлюсь, ― ответил он.

– И Марли будет получать зарплату, ― вставил Бэйлор. ― Начиная с сегодняшнего дня.

Услышав это, Мик снова вскочил на ноги. Вздернутые было на макушку очки свалились на пол.

– Зарплату?! За что это?

– За все то дерьмо, с которым ни ты, ни я не можем разобраться, ― огрызнулся Бэйлор.

Оба поглядели на Уэйлона, ожидая, что скажет тот.

Уэй взад-вперед подвигал нижней челюстью. На подбородке у него темнела короткая щетина ― Марли когда-то так нравилось ощущать ее шершавость на своем плече!

– Вообще, это по-честному, ― кивнул он наконец.

Марли не нашла нужным их благодарить и не стала требовать заплатить то, что ей уже были должны. Потом они угрюмо и разобщенно поужинали под щебетанье Тео о том, как он лазал по деревьям в Мэриленде.

– А мама все время ходила в твоей футболке, ― сообщил Тео Уэйлону, и Марли, засмущавшись, пошла пятнами.

Уэй ничего есть не стал. Едва Тео умял все то, что было на тарелке, Уэйлон снова подхватил его на руки и унес из столовой, оставив прочих домашних уныло сидеть за столом. Уэй в этой семье всегда играл роль термостабилизатора. Когда же сам он перегревался, никто не знал, как быть.

Наконец Мик ― уже в третий раз ― встал из-за стола.

– Сегодня, старина, твой черед мыть посуду, ― сказал ему Бэйлор. ― Моя очередь завтра.

Мик спорить не стал. Молча собрав тарелки, он принялся их мыть в раковине. Раньше он в это время шел играть на пианино «Лунную серенаду». Раньше Элиза мыла за всеми посуду. Теперь все они поняли, что должны казаться лучше, чем были в действительности.

Солнце уже обретало пурпурно-розовый оттенок, склоняясь к дальним верхушкам серебристых кленов, а Марли все сидела за столом. То ощущение опустошенности, что она прочувствовала, когда последний раз была в этом доме, снова преследовало ее. Дом дожидался ее возвращения. Элиза по-прежнему здесь оставалась, хотя физически ее и не было.

Подсев к Марли, Шэй доделал домашнее задание по геометрии, после чего отправился в гараж играть на барабанах. Марли казалось, будто в этом доме ее крепко-накрепко обхватывают сами балки с перекладинами. Царящая здесь тяжелая, неподвижная скорбь завладела и ею. Скорбь по Элизе, по утраченной беременности, по прежнему светлому простодушию их отношений с Уэйлоном. Марли попыталась убежать от этих потерь, но безуспешно.

В восемь вечера она все же встала из-за стола, чтобы пойти уложить спать Тео. Поднялась по темной лестнице к спальням. Когда Марли дошла до комнаты Тео, дверь к нему была уже закрыта. Изнутри слышалось, как Уэйлон читает сыну книжку. Марли прислонилась к стене.

– Я очень скучал по тебе, сынок, ― с нежностью в голосе сказал Уэй.

Ей не хотелось, когда выйдет Уэйлон, стоять за дверью. А куда ей было еще пойти, кроме как по коридору к их общей комнате! Стояла поздняя осень, и солнце село уже давно. Из открытого окна веяло бодрящим холодом, и Марли в очередной раз прочувствовала мужской дух, живущий в этой спальне. С грязной одеждой на полу и незастеленной постелью. То, что произошло в ее последнее здесь пребывание ― драка братьев и ее неудачное падение, ― грозило преследовать Марли всю оставшуюся жизнь.

Но также ей не давала покоя и другая тоска. Марли не ощущала своего отсутствия в этих стенах, потому что никогда не чувствовала себя здесь как дома. Это была всецело территория Уэйлона, его кров и пристанище. То ли Бэйлор не предупредил его, что Марли вернется, то ли ему было все равно. Ей было до глубины души больно и обидно ― казалось, не осталось ни частицы, что Уэйлон так или иначе не изранил. Что же она такое сделала, что увело их брак от любви к страданиям? С точки зрения Марли, она не сделала ничего, кроме как попыталась защитить Элизу.

Внезапно у нее возникла потребность выбраться наружу, на крышу, как это делала свекровь. Там она смогла бы все обдумать и напомнить самой себе о том, зачем, собственно, сюда вернулась. О той семье, которая достойна была того, чтобы за нее боролись. Той, что теперь была и ее семьей. Марли поставила ногу на дальний край подоконника, высунула руки, чтобы ухватиться за что-нибудь снаружи. Ветер тут же куснул ее холодом, заставив почувствовать себя живой. Но не успела Марли выбраться из окна, кто-то крепко ухватил ее за руку и втянул обратно в комнату.

Уэйлон!

Она не глядя поняла, что это он, ― по тому, как прижалась его грудь к ее спине, по жару его ладоней. По запаху его рубашки, которого ей так не хватало. Уэй медленно развернул ее к себе, и Марли на миг подумала, что он собирается ее поцеловать. Покончить наконец с их ссорой.

Но Уэйлон, подняв ее левую кисть, спросил:

– Где твое обручальное кольцо?

Ей даже не знаком был голос этого человека, этого мужчины. Ее так и тянуло крикнуть: «Где же ты сам, Уэйлон?!»

– Я его потеряла, Уэй. Еще до смерти твоей матери. ― Эту правду она могла ему сказать. ― Видимо, соскользнуло где-то с пальца.

Черты его лица в полумраке заострились, сделались жестче.

– Тебе следовало мне об этом сказать.

Как будто то, что она утаила, явилось спичкой, которая разожгла весь этот пожар. Как будто ее признание могло как-то избавить их от скрытой под этим боли.

– Когда? Когда я устраивала поминки? Или организовывала погребение? Или, может, когда выбирала платье, в котором ее будут хоронить?

Отпустив ее руку, Уэй отступил на шаг.

– Вот только не надо, ― произнес он. ― Не изображай из себя мученицу.

– Я лишь старалась тебе помочь. Что я такого сделала, что ты вдруг стал меня ненавидеть? ― Ее возмущенный голос поднялся вокруг них, точно стена водопада. ― Или это просто потому, что я не поверила в байку твоего отца, что он якобы так сильно любил жену, что ее убил?

– Тебе сказать, что ты сделала, Марли? ― Он снова шагнул к ней, и Марли отшатнулась назад, к стене. От Уэйлона волнами исходили обжигающие эмоции: гнев, вожделение, голод, неутоленность. ― Что ты сделала? Ты отняла у меня сына ― вот что ты сделала. Даже представить невозможно чего-то более бессердечного, чем то, что устроила мне ты: когда я проснулся наутро после похорон матери и обнаружил, что ты исчезла вместе с Тео, не оставив мне даже записки. Я потерял всех вас троих за раз: мать, тебя и сына. Вот что ты сделала.

На это Марли не нашла, что ответить. Как она забыла о собственной способности причинять боль? Слез Уэйлона она не видела с тех пор, как обнаружила, что забеременела.

– Что я сделал, Марли, чтобы такое заслужить? ― Он высунул голову из окна. ― Скажи, почему ты вернулась? Ради меня или ради бизнеса?

– Какое это имеет значение? ― Марли стиснула кулаки, вонзаясь ногтями в ладони. ― Ты по-любому за мной не поехал.

Но он как будто и не слышал ее слов.

– Теперь, когда тебе будут платить зарплату, у тебя нет необходимости здесь жить.

– Не говори так… ― Голос ее внезапно утратил всякую силу. Она видела страдания мужа, видела, как его это подкосило. Марли понадобилось призвать всю свою храбрость, чтобы вернуться в этот дом. Чтобы сделать этот выбор.

– Я понимаю, почему ты хочешь зарплату. Правда, понимаю. ― При этих словах Уэйлон весь точно сплющился, как старая дырявая шина. Он повернулся к Марли ― беспомощный перед лицом жены ― и прислонился лбом к ее лбу. ― Все, что у меня есть, Марли, ― твое. Все это я сделал только для тебя.

– И кто из нас теперь мученик? ― с грустью сказала Марли. Вся злость и склонность поехидничать разом ее покинули.

Уэй утер глаза, тихо ругнулся, после чего вышел, оставив Марли одну в этой комнате, которая никогда так и не стала для них общей.

Итак, Марли осталась. Слова Бэйлора, брошенные ей несколько лет назад, кружили в ее сознании, точно плавниковый лес. Она была бесприютной побирушкой. Бродяжкой, ожидающей, что ее примут. А еще она была женой, которая ушла от мужа. И обе эти испостаси казались ей истинными: ей требовалось уйти и в то же время необходимо было вернуться, чтобы спасти часть себя самой.

Возможно, Марли не вернулась бы в жизнь этого дома так охотно, если бы не сбежала от них однажды посреди ночи. Ей было стыдно и совестно, что тогда она даже не подумала, как будет больно Уэйлону, когда он проснется утром и обнаружит, что ее нет. Или если он поймет, что таков и был ее план с самого начала. Действительно ли она желала, чтобы он прочувствовал ту боль, которую испытала она, когда он сделал выбор не в ее пользу? Когда он предпочел ей отца.

И все же… Марли хотела исправить то, что совершила.

Уэйлон настолько поднаторел в искусстве извинений, что Марли затруднялась даже припомнить, когда первая шла мириться. Он всегда впереди всех выскакивал из конфликта ― точно олень, пытающийся обогнать машину. Марли и так уже пугало то, что она становится копией Элизы. И мученицей, и стряпухой. Хозяйкой дома, которая в вечной обиде на мужа. Марли не хотела становиться тем, кто неспособен признать свою неправоту.

Уэйлон, похоже, был к этому не готов. Он слонялся по первому этажу, точно бесплотный дух, превращаясь в человека лишь тогда, когда видел сына. Когда Уэй заходил в кабинет на втором этаже, чтобы взять у Марли заказ-наряд, и их пальцы случайно соприкасались, он отдергивал руку, точно от огня. Спала Марли на полу в комнате Тео. Пребывая в затяжной прострации, Уэйлон потерял всяческую учтивость и даже не подумал предложить Марли свою кровать. Бэйлор предложил бы, Марли в этом ничуть не сомневалась. Тот вообще часто отсутствовал всю ночь.

Марли не нравилось, что такой напряженный момент их брака для остальных Джозефов разыгрывается, точно представление на потеху. Это вызывало у нее нечто вроде клаустрофобии. Возможно, такой же, какую чувствовала Элиза, когда все в доме знали, что у нее с Миком раздельные постели. Это влекло ее на крышу, кидало в объятия другого мужчины.

Не зная, что ей теперь делать, Марли отправилась за советом к Джейд, у которой всегда имелся ответ на любой вопрос.

Но на этот раз Джейд самой как никогда требовалась помощь.