Спустя пару-тройку часов после приезда к матери у Марли начались сильные кровотечения. Кондоминиум, где жила теперь Рут, располагался рядом с рощей магнолий, на одной улице с большим торговым центром. Это был самый прекрасный дом, сколько себя помнила Марли, ― и мама жила теперь в квартире одна! Жилище Рут было таким белым, таким новеньким и чистым… Но Марли ничего не могла с собой поделать, заливая все кругом. Кровотечение совсем не походило на обычные месячные. Оно было стремительным и обильным, с огромными сгустками и просто ужасающим.

Марли вспомнила, какой озноб охватил ее минувшей ночью, как ныло тело и скручивало мышцы. Теперь же боль была настолько ослепляющей и неотступной, что Марли забралась в сияюще-белоснежную ванну Рут и уже не смогла оттуда выбраться. Тео стучался к ней в дверь, но Марли не могла ему открыть. Деревья в дальнем окошке ванной качались на ветру, отбрасывая на пол пляшущие тени. Марли сосчитала до десяти. Сильные толчки изнутри, пронзавшие ее дикой болью, были такими же настойчивыми, как при рождении Тео.

Марли и понятия не имела, что носит дитя. И теперь она его теряла.

Она попыталась позвать мать, но не смогла выдавить ни звука. Когда Рут наконец сама к ней пришла, боль ненадолго отступила. Марли, бледная как полотно, бессильно лежала в ванне, откинувшись спиной на задний бортик. Рут озабоченно поглядела на нее, на сбегающую в отверстие слива кровь.

– Я позвоню Уэйлону, ― сказала мать.

– Нет! ― крикнула Марли, и в тесном помещении ее голос прозвучал особенно отчаянно.

– Да брось, ― как никогда резким голосом возразила Рут. ― Никакая ссора того не стоит.

От ее слов у Марли снова закружилась голова, перед глазами все поплыло. К кому, интересно, обращалась сейчас ее мать: к девчонке, к взрослой женщине, к жене, к матери или к дочери?

Рут между тем пошла к телефону.

– Мам, не надо, ― сказала ей Марли, но ее голос словно утонул в омуте изнеможения.

Она отключилась прямо в ванне, и ей снилось, будто ее туловище зажато в тисках. Когда Марли проснулась, над ней стояла мать, а рядом ― неизвестная женщина.

– Это доктор Перри. Она моя подруга, ― сказала Рут. ― Она поможет тебе очиститься.

Марли выгнулась дугой. Здесь собрались три женщины, и каждая прекрасно понимала, что в данном случае означает слово «очиститься». Что будет еще мучительнее.

– О нет, ― выдохнула Марли, ― мне так больно.

– Знаю, ― кивнула доктор Перри. ― И я пришла тебе помочь.

Она переглянулась с Рут, и Марли все поняла. Если она поедет в больницу, то там ей будут задавать массу вопросов, причем, скорее всего, мужчины. И мужу позвонят, не спрашивая ее согласия. А еще выкатят огромный счет. Согласно кивнув, Марли попыталась вздохнуть.

Доктор Перри надела маску и перчатки.

– И какой у тебя срок? ― спросила она, помогая Марли удобнее лечь в ванне.

– Не знаю. Месяца два. Или, может, три.

– Марли, ― начала врач, и Марли начала подспудно ненавидеть звучание своего имени. Оно всегда предшествовало тому, чего она совсем не хотела бы слышать. «Марли…» ― обратилась к ней Элиза, прежде чем поведать свои тайны. «Марли…» ― вторил Бэйлор, прежде чем высказать опасения, что он такой же, как отец. Но вот что касается Уэйлона, который всегда обо всем ее спрашивал и внимательно слушал ответ, ― когда он последний раз произносил ее имя, и это имело значение? Наверняка еще до той ночи, когда умерла Элиза.

– Если я все оттуда не уберу, у тебя будет большой риск заражения, ― сказала доктор Перри. ― Ну что, приступаем?

Марли с силой зажмурилась, распластываясь поверх маминых мягких полотенец, чтобы врач смогла начать работу. Боль была такой невыносимой, что Марли покинула свое измученное тело и оказалась на верхушке магнолии, и даже свила там гнездо. Когда же она спустилась и вернулась в свое тело (а также к мусорному ведерку, заполненному тем, что прежде было в ней), Марли помогли перебраться в постель и дали антибиотик. В последующие часы она то спала, то плакала, потом опять спала. И сотни раз Марли уже подумывала вызвать Уэйлона.

Но одна причина ― больше, чем что-либо другое, ― удерживала ее от звонка.

Когда Бэйлор случайно угодил по ней в драке, отшвырнув в изножье кровати, Марли ударилась об ее угол низом живота. Двенадцать часов спустя у нее пошло кровотечение. Так что Марли подозревала, что именно из-за Бэйлора она потеряла ребенка. И точно знала, что Уэйлон никогда ему этого не простит.

Пребывание у матери действовало на Марли благотворно. В том плане, что ей не надо было печься ни о ком из мужчин. Здесь было так мало переживаний и хлопот, так мало ртов, что требовалось постоянно кормить, и мало за кем вечно прибирать. Марли вспоминала ту бесценную пору жизни, когда она была лишь дочерью. Элиза никогда с ней так не обращалась. Марли с Рут вместе готовили, вместе слушали пластинки Линды Ронстадт[38], наблюдали, как Тео спасает дождевых червяков, подбирая их с тротуара и перенося в траву. Мальчик закидывал маму вопросами: и почему папа не с ними, и куда делась Элиза, и почему, отчего и зачем они уехали из его единственного в жизни дома? Марли, насколько могла, удовлетворяла его любопытство: что ей необходимо было на некоторое время уехать, и что часто, когда теряешь того, кого любил, жизнь теряет смысл.

– Я хочу к папе, ― заявил Тео, когда Марли отругала сына за то, что он вставал на спинку дивана и оттуда спрыгивал.

Прыжки с дивана и кресел были как раз из рязряда того, что она запрещала, а Уэйлон позволял. Она понимала, что Тео скучает по отцу, Марли и сама по нему тосковала. Она еще ни разу не стирала футболку Уэя. Однако Марли уже не была уверена, что муж, которого она оставила, действительно тот человек, которому они с сыном могут довериться.

– Знаю, дружище, ― ответила Марли, гладя его по мягким золотистым волосам. ― Я тоже.

Когда Рут надолго уходила на работу, а Тео днем спал, Марли уделяла время самой себе. У нее было множество часов, чтобы поразмышлять о своем. Чтобы задаться вопросом, что было бы, если бы на предложение Уэйлона стать его женой она ответила «нет» вместо «да». Марли не сожалела о своем решении, но все же остро ощущала утрату той альтернативы, того неизвестного варианта «что было бы». Кем бы она теперь была, если бы уехала тогда в другой город, а не осталась? Она все ждала, что Уэй за ней приедет или хотя бы позвонит. Что сделает все возможное, стараясь исправить ситуацию. Но проходили день за днем, а он ничего не предпринимал. Так минула неделя, потом другая.

В конце августа Шэй приготовился продолжить домашнее обучение. За день до первого урока он позвонил Марли и приглушенным голосом сообщил:

– Уэйлон записал меня в старшую школу.

Марли начала постукивать ноготками по пластиковой столешнице. Она выкрасила их в темно-синий, и на одном лак уже облупился.

– А ты… ― Она сделала глубокий вдох. ― Ты сам этого хочешь?

– Да нормально, Мар. Все будет хорошо. У тебя там все в порядке?

Она поглядела на Тео, который устроил себе небольшой перерыв после того, как раскрасил ручкой библиотечную книжку. Видно было, что он вслушивается в разговор. На его крошечном личике вновь отразилось беспокойство из-за того, как часто теперь огорчалась мама. Марли перевела взгляд на лесопарк за окном, где между черными дубами извивались тропинки. Она словно раскололась на две Марли: ту, что любила Джозефов, и ту, что любила себя.

– У меня все хорошо, Крошка Шэй. А у вас как дела?

Шэй не смог ответить сразу.

– У нас тут… ― Запнувшись, он выкрикнул что-то неразборчивое. ― Мне пора идти, Мар. Уэй идет. Он не…

Марли подождала продолжения.

– Он не… что?

Но Шэй мигом повесил трубку. Взвинченная, Марли принялась мерить шагами квартиру, да так неуемно, что соседка снизу даже постучала древком швабры в потолок. К тому времени, как домой вернулась Рут, Марли с суровым сосредоточенным видом и сжатыми кулаками помешивала в широкой кастрюле пасту лингвини.

– Ну, и что все это значит? ― поинтересовалась Рут, кивнув на целую россыпь грязного белья, что повсюду оставляла после себя Марли с той минуты, как проснулась.

– Это из-за Уэйлона. Он снова засадил Шэя в школу.

Кивнув, Рут взялась сама помешать пасту. На задней конфорке лежали просыпанные сухие макаронины.

– Разве это так уж плохо? ― спросила Рут. Говорила она тихо и ласково, словно с рязъяренной кошкой, которую надо было каким-то образом сманить с дерева.

– Он делает это мне назло.

Тут мать подняла на нее взгляд и отложила деревянную ложку. Они ступили на новую для себя территорию, разговаривая уже как две матери. Как два человека, постигающих, что огорчение и грусть не всегда бывают логичными.

– Возможно, он это делает потому, что считает, так лучше для Шэя? ― предположила Рут.

Марли фыркнула ― просто чтобы утаить то, как ей не хватает этого мальчишки, который ей не брат и не сын.

– Сильно в этом сомневаюсь.

Рут снова взялась мешать в кастрюле лингвини.

– Это нормально, что ты скучаешь по ним, даже когда злишься.

Марли взяла на руки Тео, словно для прикрытия.

– Это ты так пытаешься меня сбагрить?

Спросила она так потому, что ее порядком удручала эта тема. Марли не удалось обрести финансовую независимость, которая всегда была у матери, и это не давало ей покоя. С самого рождения сына она работала в семейном предприятии Джозефов, однако собственные деньги у нее так и не завелись. Она могла бы найти себе какую-нибудь минималку в Мэриленде, но этой зарплаты не хватило бы на уход за ребенком. Между тем в Меркьюри она успела сделать себе карьеру, причем с Тео на руках, ― но все это Марли бросила там.

Конечно, здесь она ощущала себя более свободной, нежели в огромном доме на Холлоу-стрит, ― но почему-то точно так же загнанной в угол.

– А ты когда-нибудь хотела выйти замуж? ― спросила она у матери, опуская на пол Тео, который тут же помчался в гостиную.

Рут откинула пасту над раковиной.

– Нет. Под венец я не желала. ― Она подняла взгляд на дочь: ― Но разве ты не хотела замуж?

Это чувство не успело исчезнуть. Она еще помнила, как страстно хотела стать женой Уэйлона, как считала себя призванной войти в его семью. Все это было теперь погребено в могиле под обидой и болью, и у Марли уже не было сил ее раскапывать.

– По-твоему, я сделала неверный выбор? ― Она хотела задать матери этот вопрос еще очень давно, но лишь сейчас набралась смелости.

– Ты сейчас про замужество или про ребенка?

– Про все сразу.

Она встретила пронзительный взгляд матери.

– На такой вопрос и не ответишь, ― сказала Рут. ― Я и за себя не смогла бы ответить однозначно. Ведь, даже будь у меня возможность изменить обстоятельства, я никогда не пожалела бы, что у меня появилась ты.

Тогда Марли решила задать другой, не менее пугавший ее вопрос.

– Ладно, оставим в стороне Тео. Скажи… я разрушила твои надежды на меня?

– Как ты не понимаешь… ― Рут наморщила лоб. ― Я лишь хотела, чтобы ты стремилась к своей мечте. И чтобы ты сама сделала для себя выбор. Но я по-прежнему не уверена, что ты знаешь, чего хочешь в жизни.

На это Марли не нашла, что ответить. Она знала, что вряд ли смогла бы сделать выбор между тем, что было у нее сейчас, и тем, что могло бы быть. А еще она знала, что у ее матери вообще не было никакого выбора.

– Как ты всегда так точно все определяешь? ― задумчиво проговорила Марли. ― Когда пора уехать, а когда надо остаться. И что мне сказать, когда я расстроена. Ты всегда знаешь, что тебе делать как матери, ― даже когда я налажала. Даже когда я тебя разочаровала. И притом что наверняка обманываю твои надежды до сих пор. ― Она опустила глаза. ― Мне кажется, я никогда не знала твердо, как поступить.

Впрочем, это было не совсем так. Один-то раз она точно совершенно четко знала, что делать: когда уезжала от Джозефов в ночи, забрав с собой Тео.

– Никогда я ничего точно не знала, ― тихо сказала Рут, ― да и сейчас не знаю. Самые ужасные мои ошибки в жизни ― это как раз-таки родительские.

– Ну, что ты, мам, это же совсем не так! ― возмутилась Марли. ― Ты посмотри, сколько ты всего сделала сама!

– Я всего лишь помогала там и сям, Марли. Не настолько, как хотелось бы, но помогала. ― Рут добавила в пасту немного соли. ― Но я никогда не делала все в одиночку, и тебе тоже не следует.

Марли взяла банку соуса к пасте, задумчиво провела ногтем по этикетке. Всего неделю назад она готовила те же лингвини для Джозефов, только в одиночестве.

– Я хочу дать Тео все то, что ты дала мне, ― тихо произнесла Марли. ― Но я пока не представляю, как это сделать. Особенно в окружении тех, кто в том доме живет.

– Знаешь, большей частью я просто пыталась выжить, ― ответила Рут. ― А еще ― внушить тебе незыблемую уверенность, что тебя любят.

Поставив соус, Марли протянула руку к матери.

– Я всегда это знала.

На мгновение они застыли рядом. Лишь паста исходила паром в дуршлаге да Тео катал по полу свои крошечные машинки. За окном сквозь кроны деревьев просачивались предвечерние солнечные лучи.

– Я хочу тебе кое в чем признаться, ― сказала Рут, и Марли пожала ее руку. ― Я всегда считала, что главная моя задача ― сделать твою жизнь легче и проще. ― Она сжала пальцы дочери в ответ. ― Но у меня ничего не вышло.

– Что ты, мам… ― попыталась возразить Марли, но Рут ее перебила:

– И лишь когда я потерпела неудачу, я поняла, чего ты заслуживаешь на самом деле и что мне следовало бы дать тебе, будь у меня такая возможность. Не упрощенную жизнь ― а полноценную. И теперь, мне кажется, ты должна себе это позволить.

С минуту Марли молчала, размышляя над ее словами.

– А у тебя самой разве она есть? ― спросила она мать. ― Полноценная жизнь?

– Ну, скажем так… ― Она отпустила пальцы Марли и перекинула пообсохшие лингвини обратно в кастрюлю. ― Я над этим работаю.

– Ох, мама… ― Марли снова прильнула к матери у плиты, уткнулась лбом ей в плечо. Наслаждаясь ее теплом, ею самой. ― Если бы я знала, что делать.

Рут обняла ее одной рукой, другой тем временем отправляя в пасту брусочек сливочного масла.

– По-моему, я как раз и пытаюсь тебе втолковать, что это вполне нормально и естественно ― не знать, что делать.

Пять недель спустя зеленые кроны магнолий стали все активней менять убор на золотой. Погода сделалась прохладнее, и Марли поймала себя на том, что грустит по осеннему Меркьюри. По отдаленному мерному стуку барабана марширующего по пятницам оркестра, по ароматному дыму от тлеющих листьев. Хотя больше всего тосковала Марли по Уэйлону. По тому, как внимательно он глядел на нее, когда она что-то говорила. По тому, как во сне держал ее в объятиях. По той глубинной связи, которой у нее не было ни с кем и нигде. И еще больнее было то, что он по-прежнему не приезжал. А потому, когда Марли из окна увидела, как на парковку перед домом въезжает белый фургончик с логотипом «Джозеф и сыновья» на боку, она выбежала навстречу босиком и с распущенными волосами.

Однако из кабины фургона выскочил вовсе не он. Не Уэйлон приехал повидаться с ней.

Это был Бэйлор.