Марли осталась единственной женщиной в доме Джозефов.

Было холодно. Сколько бы кофт и свитеров она ни надевала, как бы ни сияло в окна щедрое августовское солнце, Марли не удавалось согреться. Наутро после смерти Элизы Шэй сидел подле нее у себя в комнате, вспоминая то, что наблюдал минувшей ночью.

– Отец просто стоял над ней. И ничего не предпринимал. Она не могла дышать, Марли! Все случилось так быстро, я даже не знал, что делать.

Его любимые барабанные палочки лежали в углу комнаты, возле стола. Казалось, уже целую вечность Марли не слышала, как Шэй играет.

– Ты сделал все, что было в твоих силах, Крошка Шэй. ― Марли обняла его одной рукой, вдыхая запах чистого хлопка. ― И знай, что ты не одинок.

Однако именно одинокими все они были сейчас. После смерти Элизы Джозефы сделали то, чего не делали на самом деле никогда. Они разделились.

Следующие две ночи Бэйлор бродил по дому, в точности как это делала недавно его мать. Его шаги звучали так, будто с лестницы скатывались увесистые камни. Уэйлон скрывался в своей детской спальне, которую теперь с ним делила Марли. Спали они, повернувшись спинами, не касаясь друг друга, не разговаривая. А Мик часами сидел за столом в обеденной комнате, глядя на стопку кроссвордов, но не притрагиваясь к ним.

Ни один из Джозефов не вышел открыть дверь, когда приехал отец Патрика, служивший в местной полиции, чтобы сообщить, что он поговорил с судебным медиком, который установил причину смерти Элизы как случайную передозировку лекарства.

– Мы так поняли, она была больна? ― с нарочитой жалостью в глазах уточнил полицейский, и Марли сразу не нашлась, что ответить.

Насколько это было следствием болезни, а насколько – попыткой выживания?

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза, и он ждал подтверждения того, во что уже успел поверить. Того, что исходило непосредственно из уст Мика: дескать, ее смерть была неизбежной, и колесо уже завертелось, и никто ничего не мог с этим поделать.

Каждой своей частицей Марли желала воспротивиться этой лжи. Однако она сразу вспомнила про другую тайну ― ту, что просила хранить ее Элиза. И задалась вопросом: а как насчет ее преданности и верности данному слову, готовности поступить по чести? Способна ли она доказать это сейчас, несмотря на уход Элизы?

И Марли могла бы поклясться, что в этот момент услышала так же четко, как свой собственный, голос свекрови, жестко скомандовавший: «Просто ответь на этот чертов вопрос!»

– Да, ― кивнула Марли. ― Она была больна.

Собственный ответ так глубоко ее потряс, что, когда полицейский выразил соболезнования и Марли наконец за ним закрыла, она прислонилась спиной к двери и сползла на корточки, тяжело переводя дух.

Она не знала, что ей делать, а потому занялась тем, чем бы занялась сейчас Элиза. Прошла на Элизину кухню, пролистала книгу рецептов до затрепанного, написанного от руки рецепта куриной запеканки с брокколи и сырным соусом и принялась за готовку. Позднее она поставила каждому порцию возле его закрытой двери, осторожным стуком сообщив о прибытии кассероли. Затем точно так же разнесла по тарелке с чили. Затем сэндвичи с индейкой.

Они с Тео ужинали вдвоем.

– Мама, ― спросил мальчик, отпихивая в сторону пудинг, ― почему все на нас сердятся из-за смерти бабушки?

Даже Шэй не спустился составить им компанию. Тот вообще почти ничего не ел.

– Они вовсе не сердятся, дружище, ― сказала Марли, хотя и понимала, что, возможно, Тео прав. ― Они грустят.

Скорби за собой Марли особо не замечала. Единственное, что она точно испытывала, ― так это злость. Гнев, что умерла Элиза, а не Мик, и бессильную ярость от того, что она полюбила свекровь ― эту бесстрашную, способную воспламенить любого женщину, ― которая ей так и не ответила взаимностью. Марли не смела сопоставлять свою потерю с той утратой, что оплакивали сыновья Элизы. И не знала даже, как ее определить. А потому, чтобы не думать об этом, она взялась планировать насущное: последний путь Элизы, прощание, погребение, поминки. Все то, что идет поперек к кругу жизни. Марли взвалила все эти хлопоты на свои плечи.

«Вот что значит быть членом семьи, ― говорила она себе. ― Даже когда никто этого не ценит».

На третий день ее навестила Джейд, привезя Марли лоток с запеченной пастой зити. Подруга озабоченно поглядела на Марли и вокруг: под глазами мешки, в раковине грязные кастрюли.

– Марли, ты ж терпеть не можешь готовить.

Она лишь слабо улыбнулась. Тогда Джейд велела Тео принести спальный мешок.

– Пошли ко мне в салон на несколько часиков, ― предложила она. ― Просто развеяться немного.

– Я не могу, ― с горечью сказала Марли. ― Здесь все словно рушится на части.

Она понимала, что дело тут не в грязной посуде, и не в кипе неразобранной почты на столе, и не в засыхающих растениях на террасе. Проблема была в том, что Джозефы молниеносно разобщились, едва не стало человека, который первым свел их воедино.

– Посмотри-ка на меня, ― сказала Джейд.

Марли подняла взгляд на подругу.

Некоторое время между ними происходил безмолвный разговор, ведь в словах у них не было необходимости. Марли пыталась исправить то, что исправить было невозможно, и Джейд это поняла.

– Я заберу Тео на ночь к себе, ― сказала она. ― Чтобы ты могла хоть как-то отдохнуть.

Лишь теперь Марли поняла, что не принимала душ с тех пор, как Элиза была еще жива. После отъезда Джейд она забралась в ванну под обжигающе горячую струю, не потрудившись даже включить свет, и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Четыре дня спустя семейство Джозеф устраивало похороны и поминальный фуршет. Прощание прошло при большом стечении народу и довольно формально ― в церкви, где на чердаке по-прежнему лежало, спрятанное, тело Холлиса. Проводил службу престарелый пастор, временно назначенный пресвитерией, поскольку все еще пребывали в уверенности, что Холлис бросил свой приход. И кафедра, и прямоугольный гроб Элизы, и стоявшее в церкви пианино ― все было убрано бледно-лиловыми георгинами. Пастор Леннокс не был знаком с Элизой, равно как и не пребывал под впечатлением того розового ореола успешности, что окружал семейство Джозеф в Меркьюри.

– Не могли бы вы рассказать мне о ней? ― спросил пастор Леннокс у Марли перед самой службой.

– Честно? Ох, даже не знаю, с чего и начать…

Марли предпочла отстраненный вариант ответа: дистанция, дающая обезличенность, лучше близости, вынуждающей ко лжи. И действительно, она прожила с Джозефами уже четыре года, и хватило одной лишь ночи, чтобы доказать: она совершенно их не знает.

На прощании Леннокс перечислил основные вехи жизни Элизы, и Марли еще сильнее пробрало холодком. Лучшая выпускница класса, знаменитый школьный кулинар. Очень любила читать. Большую часть своих денег и времени жертвовала на церковные нужды.

Бэйлор вызвался сказать прощальное слово о матери. Шэй выступать отказался. Все три отпрыска Джозефов сидели в строгих отглаженных костюмах, равно как и Тео, костюмчик которому Марли отпарила сама. Утюг был Элизин, и Марли сделалось не по себе, когда она его взяла. Ее смерть как будто просачивалась буквально в каждый предмет в доме ― даже в старый галстук Уэйлона. Марли не видела его на муже со дня их свадьбы.

Бэйлор застыл возле кафедры с отсутствующим лицом посреди множества букетов. Глаза у него запали, губы растрескались. Он потер пальцами подбородок, тихо буркнул: «Твою же…». Поняв, что микрофон передал во всеуслышание его ругань, добавил: «Вот ч-черт», ― после чего сел на свое место. Красноречиво зыркнул на Уэйлона, вскидывая ладони.

Уэй медленно поднялся. С поникшими плечами приблизился к аналою. Помедлил немного, собираясь с духом, поглядел на собравшуюся толпу. После чего Уэйлон ― этот всеобщий утешитель ― собрался с силами, чтобы блеснуть красноречием, которого недоставало его братьям.

– Моя мать была святая, ― начал он.

Марли захотелось громко закричать. Уэйлон всегда был таким честным! Зачем же теперь он так падает в ее глазах?

Ей чудилось, будто она взмывает вверх, прорываясь сквозь перекрытия к той запечатанной наглухо комнате, что находилась прямо над ними. Лежащее там тело так и не было отпето и предано земле. От этой только ей и Джейд известной тайны у Марли даже поплыло все перед глазами. Она не желала стать ее хранительницей. Теперь, когда Элизы не стало, она могла бы с кем-то поделиться секретом ― вот только не хотела. Марли ни за что не доставила бы Мику удовольствия найти хоть какое-то оправдание тому, что он совершил. Элиза вовсе не была святой, как возвестил об этом только что Уэйлон. Но ей и не надо быть святой, чтобы ее оплакивали. Чтобы ее любили.

Уэйлон между тем взошел на кафедру, и голос его для Марли полился так отдаленно, что она едва различала слова.

– И последнее, что мне хотелось бы сказать, ― продолжал Уэйлон, вглядываясь в публику, в то место, где сидели три сестры Элизы, прибывшие из Иллинойса, ― в один прекрасный день мама пригласила к нам на семейный ужин одну девушку, которая тогда только приехала в наш город. И так я повстречал свою жену.

Он встретился взглядом с Марли, и ее бросило в жар.

– Мне кажется… ― Уэйлон внезапно умолк, и видно было, как с трудом движется по его горлу кадык. ― Мне кажется, мать умерла с разочарованием во мне.

В зале и до того было довольно тихо, но после этих слов повисло гробовое молчание.

– Когда-то я дал матери одно обещание и не смог как следует его сдержать. ― Уэй по привычке сунул руку в карман, но тут же вытащил. ― Но разве не это и означает любить? Знать, что обманываешь ожидания того, кого любишь, ― и с этим жить.

С окончательно подавленным видом Уэйлон сошел с возвышения и сел рядом с Марли на переднюю скамью.

– Вот это поворот, ― тихо бросил ему Бэй.

Все эти дни Марли днем ни разу не оказывалась с Уэйлоном в одной комнате. А потому только теперь, опустив взгляд на ее левую руку, он вдруг заметил, что на ней нет обручального кольца. Уэй резко побледнел, и Марли шепотом окликнула его, спеша объяснить, что это совсем не то, о чем он мог подумать. Но он покачал головой, отвернулся ― и вскоре Уэйлон с другими братьями и отцом уже понесли по проходу закрытый гроб.

Во время поминальной трапезы в доме на Холлоу-стрит Марли скрылась в спальню Уэйлона. Здесь повсюду валялось то, что осталось от их последней ночи любви ― той ночи, когда умерла Элиза, ― когда Уэйлон прикрывал жене ладонью рот, приглушая ее крики. Как близки были они тогда, как горячи! И как неискушенны! Постель так и оставалась испачканной, белье Марли по-прежнему валялось на полу. У нее не было времени здесь прибраться. Она занималась организацией кейтеринга, распечатывала похоронные «программки» с распорядком мероприятий, расплачивалась с ритуальным бюро, расположенным через дорогу. Она больше не в силах была вынести ни единого соболезнования, не в состоянии еще хоть раз произнести: «Спасибо вам за добрую память». Джозефы умели держаться правил хорошего тона. Это в своих мужчинах взрастила Элиза. Или, по крайней мере, научила изображать учтивость.

«Ну, и пускай себе», ― думала Марли. Единственное, чего ей сейчас хотелось ― это побыть одной.

Однако в этом огромном доме ей никогда не удавалось остаться одной, как бы она ни старалась. Ручка на двери повернулась ― Марли приготовилась увидеть Уэйлона. При мысли, что сейчас он заключит ее в объятия и прижмет к себе, сердце радостно подпрыгнуло. Однако это вовсе не Уэйлон искал себе тихого убежища.

В комнату вошел Бэйлор.

– Черт, мне больше этого не вынести, Марли, ― прорычал он. ― Я больше не могу.

Марли понимающе кивнула, и они с тоской поглядели в окно, на запрудившее их улицу скопление автомобилей.

– Видала ее сестер? ― спросил Бэйлор.

Еще бы Марли их не видела! Все три сестры Элизы ― которых Марли помнила по фото, лежавшему у Мика в ящике стола, ― приехали накануне похорон. Тесной маленькой кучкой они бродили по дому, все как одна с угрюмо-постными лицами.

– Они ужасно похожи на нее, притом ни с кем не разговаривают. ― Бэйлор прижал ладонь к стеклу. ― И меня это просто до чертиков выбешивает.

Марли ничего не ответила, и Бэй коснулся ее руки. Пальцы его были шершавыми и теплыми.

– Марли, ты как, в порядке?

Тут она уже не смогла больше сдерживать слезы. Она плакала по Элизе. Плакала от того, что проведать ее пришел Бэйлор, а вовсе не муж. Плакала от того, что вообще ожидала от Уэйлона, только что похоронившего мать, что он придет ее проведать.

– Знаешь, что мне мать постоянно говорила? ― спросил Бэйлор, и Марли вытерла слезы. ― Не стань таким, как твой отец.

Бэй прижался лбом к стеклу. Свет в окнах похоронного бюро погас.

– Бэйлор, ― сказала Марли, ― ты совсем не такой, как Мик. Ты ведь это знаешь?

На его лице появилась улыбка. Жалкая, измученная. От Бэйлора изрядно несло виски.

– А ведь нам с тобой, наверно, хорошо было бы вместе. ― Он коснулся пальцем ее щеки. ― Если бы я не был таким говнюком.

Они стояли бок о бок у окна ― не совсем как брат и сестра и не совсем как кто-либо еще. Бэйлор внезапно развернул ее к себе и, не успела Марли как-то отстраниться, уткнулся носом ей в шею.

– Бэйлор, перестань!

Она попыталась оттолкнуть Бэйлора ладонями в грудь, но он крепко обхватил Марли, прижимаясь крупным ртом к ее губам.

– Прекрати! ― крикнула она, пытаясь вырваться из его объятий, уже достаточно громко, чтобы кто-то мог ее услышать.

В этот момент распахнулась дверь и в комнату коршуном влетел Уэйлон. Волосы у него висели немытыми, безжизненными, вокруг глаз пролегли красные круги.

– Какого черта ты тут делаешь?! ― заорал он, подбегая.

Он оторвал от Марли руки Бэйлора и с силой толкнул брата на пол. Со стены свалилась рамка с фотографией. Бэйлор со всей мощи ринулся было на него, но Уэйлон перехватил его за пояс, изготовившись к броску. Потеряв равновесие, Бэй с яростью замахнулся на брата, но промазал и так сильно угодил локтем Марли в лицо, что та отлетела к изножью кровати.

– О господи, Марли! ― выкрикнул Бэйлор.

Но Уэйлон еще не насытился. Он снова свалил Бэя на пол, и они стали тузить друг друга, пока не появилась Джейд. Схватив обоих братьев за шиворот, она стала выпихивать их за дверь.

– А ну, вон отсюда! ― рычала она. ― Пошли вон сейчас же!

Братья подчинились. Джейд быстро сбегала за льдом и, заперев дверь, подсела к Марли. Та свернулась калачиком на постели рядом с подругой, приложила к глазу лед. Поднявшись, Джейд подошла к окну и опустила жалюзи. Она сейчас точно готова была кого-нибудь убить.

– Марли, ― дрожащим голосом спросила она, ― тебе тут не опасно находиться?

Не в привычках Джейд было задавать вопросы вместо того, чтобы прямо высказать свое мнение. Она как будто подталкивала Марли к некой истине, которую та должна была признать сама.

– Я… ― начала Марли, но умолкла, не зная, чем закончить.

Джейд произнесла всего пять слов ― но сколько оставила недосказанным! Да, она знала, что Марли всегда жаждала занять свое место в семье Джозефов и по-прежнему старалась его заслужить, даже чувствуя, что никогда не будет до него дотягивать. Теперь же обе поняли, сколько опасности несет ей это одержимое стремление.

Больше Джейд ничего не сказала Марли. Когда та наконец уснула, Джейд встала, нашла в детской сынишку подруги и забрала его до утра к себе.

В половину третьего ночи в комнату тихонько пробрался Уэйлон, и Марли проснулась. Голова пульсировала болью, во рту ощущалась саднящая припухлость от того, что она прикусила губу, ударившись о каркас кровати. Все ее тело сжалось, и Марли отвернулась от мужа.

Уэй подошел, опустился перед кроватью на колени, осторожно коснулся ее распухшей щеки. Он был очень нежен, добр и никак не увязывался с той правдой, что открылась перед Марли. Он был скорей таким, каким она хотела его видеть.

– Марли, ― заговорил он, ― я знаю, что ты на меня сердишься.

Ей не хотелось даже смотреть на него.

– Ты обещал, что больше никогда не будешь драться.

– Знаю. Мне ужасно жаль, Мар. Прости меня, пожалуйста.

И тут ее поразила мысль: как же искусно умел Уэй просить прощения, как искренне и убедительно ― при том что оба его родителя вообще не знали, как это делается. Из-за отсутствия в доме такого явления Уэйлон сам научился заполнять пустоту тем, в чем так нуждался, но чего никогда не получал. И Марли, и Уэйлон ― оба были «починщиками». На этом строился их брак, на этом держался и бизнес. Смерть Элизы стала первым случаем, когда они не смогли договориться, что же на самом деле требуется чинить.

– Зачем ты солгал? ― спросила Марли.

В глазах его мелькнула настороженность.

– В смысле?

– Ну, в надгробной речи. Когда назвал мать святой.

Марли тут же ощутила исходящую от него жаркую пульсацию. Как от саднящей раны.

– То, что она была во мне разочарована, вовсе не означает, что она не была хорошей матерью. ― Он разом сник. ― Она глубоко разочаровалась во мне в тот день, когда узнала, что ты беременна.

Глубочайшая печаль звучала в его голосе. Марли была поражена. У него уже, по сути, давно не было матери!

– Можно я останусь с тобой? ― спросил он еле слышным шепотом. ― Я знаю, сейчас между нами не все как надо, но прошу тебя, Марли. Я не могу спать без тебя. Только не сегодня.

Не сегодня, когда он похоронил первую в жизни любимую женщину. Когда он искупил проступки отца. Не сегодня, когда он и так осиротел наполовину. Марли чувствовала себя выжатой как лимон и была не в силах отказать. Она кивнула, и он стянул с себя рубашку. Она увидела четкие контуры тех мест, куда его целовало летнее солнце, увидела шрамики, оставленные кровельным ремеслом. И его тугую мускулатуру. И бьющееся под ней сердце.

Он вытянулся рядом с ней в постели, обвил ее руками. И Марли поняла, что в самой основе этой семьи есть что-то глубоко порочное. Словно прочитав ее мысли, Уэйлон заговорил:

– Мой отец… У него, знаешь, не совсем в порядке с головой. Еще с войны.

– Но что это означает, Уэйлон?

Выдал он ей это в качестве объяснения. Чтобы вызвать сострадание. Но это лишь еще больше распалило в ней гнев. Мик вовсе не был главным героем этой истории, как бы ни вели себя в ней остальные Джозефы. Так почему он должен был получать всяческое снисхождение и бесконечные вторые шансы, а Элиза ― ничего? Кульминацией всей жизни матери не должно быть ее самопожертвование. И вновь Марли порадовалась, что предпочла сохранить секрет Элизы. Иной раз тайна ― это единственное, что принадлежит женщине.

– Как ты не понимаешь? ― горячо заговорила она. ― Ты сам заявляешь, что твой отец уже столько лет не совсем дружит с головой, ― но ведь никто не пытался скормить ему целую горсть снотворного! Никто не ставил под сомнение его полезность для семьи, вообще его право на жизнь.

Уэйлон явно хотел что-то возразить, но слова точно застряли в горле.

– А что, если она сама хотела умереть, Мар? И он любил ее настолько, что готов был сделать ей такой подарок. Это бы кого угодно сокрушило.

– Только не говори, что на самом деле веришь, будто она хотела умереть.

В ответ он лишь цыкнул на нее, чего Марли терпеть не могла.

– Перестань. Ты считаешь, что твои родители намного лучше, чем они есть на самом деле, и это мешает тебе жить.

И тут же она об этом пожалела. Сейчас было не время об этом говорить. Уэйлон с силой переплел их пальцы, и в его пожатии Марли почувствовала уязвленную потребность в сострадании. Каждый из них безуспешно пытался дотянуться до другого.

– Пожалуйста, ― произнес он, ― давай не сегодня.

Марли уступила, хотя и могла бы возразить, что уже настало завтра. Голова у нее еще кружилась, тело ныло. Но вскоре она почувствовала, как рядом с ней обмяк и расслабился Уэйлон. Марли много чего еще не знала и многого не могла постичь, но одно она поняла четко. Она не хотела быть единственной женщиной в доме Джозефов. Без Элизы она не могла здесь оставаться. У Марли создавалось впечатление, будто она очень долго изо всех сил пыталась внедриться в прежний, детский, мир Уэйлона. Была тихой, уступчивой, полезной. Этакой предупредительной версией Марли, старающейся заслужить свое место. И Уэйлон был ее проводником.

Сам же он не отдавал себе отчета, какую роль играл в семье. Это было для него просто и естественно, как дышать, ведь он никогда не оставался без нее. В этом доме Уэй не мог держаться так, как должен вести себя муж, потому что здесь он всегда был только сыном. Стены комнаты были испещрены отверстиями от его давних постеров, в комоде лежали носки, сложенные попарно руками Элизы. Марли до сих пор ощущала в его комнате запах бейсбольных перчаток из натуральной кожи. И сам Уэйлон отчасти хотел, чтобы все так и оставалось. Здесь по-прежнему жили воспоминания о матери, которая всегда заботилась о нем.

У Марли никак не выходил из головы вопрос, заданный Джейд. Что сейчас для нее означало «быть в безопасности»?

Перед самым рассветом она осторожно выскользнула из объятий Уэйлона. Пошатываясь спросонья, неслышно прошлась по комнате и сложила в большую спортивную сумку свою одежду, прихватив и одну из футболок Уэйлона. Затем вышла в коридор и собрала необходимые вещи в спальне у Тео. Забрала лоскутный плед, сшитый для него Элизой, а также его любимую книжку «Как зайчонок убегал»[37], которую она читала ему перед сном.

Напоследок она тихонько постучалась к Шэю. Когда Марли вошла в его комнату, парнишка лежал на постели одетый, неподвижно глядя в едва крутящийся на потолке вентилятор. Скомканный пиджак валялся у него в ногах.

– Шэй, ― шепотом позвала она. ― Собирай вещи. Поедем жить к моей маме.

Шэй шевельнулся на кровати, простонал. Потом закрыл лицо руками.

– Ты не хочешь со мной? ― спросила Марли.

– Я хочу. Но не могу. Не сейчас. Не могу, когда…

Шэй не смог закончить фразу, и Марли мысленно завершила за него. «Когда они все так разбиты горем».

– Ты не несешь за них ответственность, ― возразила Марли. ― Ни за братьев, ни за отца.

Вот почему ей хотелось забрать парня с собой: чтобы избавить его от этого. Если Марли уедет без него, то Шэй начнет заботиться о домашних так, как это делала Элиза. Отдавая им то, чего сам никогда от нее не получал.

– Тебе хочется остаться, ― тихо заключила она.

Марли не могла заставить его ехать, поскольку это был не ее сын.

Шэй кивнул, но не сдвинулся с места, все так же глядя в потолок. Вентилятор над ним слегка пощелкивал, крутясь. Марли взяла с тумбочки у кровати листок бумаги и написала номер телефона своей матери.

– Звони мне каждый будний день ровно в два. Когда в школе начнутся занятия, мы с тобой продолжим уроки. ― Марли склонилась над ним, поцеловала в висок, и Шэй крепко ее обнял ― так, будто она не собиралась возвращаться. ― Если ты захочешь, чтобы я приехала и тебя забрала, Крошка Шэй, то просто позвони.

В этот момент она ничуть не сомневалась, что он так и сделает. Он утер слезы, и у Марли вновь чуть не разорвалось сердце ― хотя ей казалось, что сильнее страдать оно уже не способно.

Спустившись по парадной лестнице в прихожую, Марли уже взялась за ручку двери, но на мгновение задержалась. Тогда-то она и заметила Мика, который сидел в музыкальной комнате за своим новым пианино перед окном, выходящим на улицу. В полутьме его фигура напоминала бесформенную груду земли после оползня. Марли попыталась выйти не замеченной, но Мик внезапно заговорил, не отрывая глаз от оконного стекла.

– Ты думаешь, что я убил ее.

Марли отпустила дверную ручку.

– Думаю, да.

– Она сама приняла таблетки.

Марли шагнула к порогу музыкальной комнаты, коснувшись ступнями мягкого плюшевого ковра, постеленного Элизой.

– Мик, а вы хорошо знали жену?

– Вполне достаточно. Равно как и она меня. ― Он цепко уставился на Марли. ― Она знала, что я сделаю то, на что у всех в этом доме кишка тонка.

Марли ни на йоту не приблизилась к пониманию общих секретов Элизы и Мика, и ей это не суждено было понять. Траурные фанфары смолкли, в выигрыше не остался никто.

– В этом мы никогда с вами не сойдемся, ― сказала она.

Мик отвернулся к окну, одинокий и усталый.

Покинув большой дом на Холлоу-стрит, Марли сложила вещи в «Шеви», насчитала в кармане немного наличности, завела машину и влажной предрассветной порой поехала через городок. Когда уличные фонари отмелькали и остались позади, Марли нажала на газ. Она больше не желала быть той Марли, которая решила остаться. Она хотела вернуться к той версии себя, что еще не повстречала Джозефов и не попала в западню их прегрешений и ошибок. К той Марли, которая всегда, рано или поздно, уезжала.

Она забрала от подруги сынишку, пообещав той позвонить, когда доедет, после чего направилась в южную сторону и еще до восхода солнца выкатила на межштатную автостраду.