После той злополучной ночи Элиза уже никогда не была прежней. Распорядок дня и домашние хлопоты у нее остались неизменны, однако взглядом она не могла подолгу задерживаться на том, что находилось непосредственно перед ней: на чьем-то лице, на дереве или на книге. Ее глаза то перебегали с одного предмета на другой, то словно погружались в себя ― открытые, но не способные что-либо видеть.

Но было кое-что и похуже. Всегда ощущавшееся прежде присутствие Элизы за семейным столом, любовь, которую она вкладывала в ароматное жаркое в горшочках, в потеки солоноватой мясной подливки, сбегавшие по подбородку, в восхитительный вкус теплого печенья, столь желанного, когда приходишь с холода, ― все это пропало. Ушло ли это из-за ее болезни или из-за чувства вины, Марли было неизвестно, однако главные мужчины в жизни Элизы больше не могли не обращать на это внимания.

И недостаток они испытывали не в еде. Им не хватало матери.

Марли, конечно, чувствовала некоторое облегчение от того, что ей не пришлось нести свое бремя в одиночку, однако пришла иная печаль. Она оказалась не готова к озабоченным и страдальческим лицам мужчин-Джозефов. Таким растерянным и пришибленным. В какой-то момент Марли всерьез даже подумала, не рассказать ли им, что произошло на чердаке церкви, но ей страшно даже было представить, какую боль им это причинит. Они и без того уже неотвратимо теряли мать, которая в их представлении была несокрушимой. И теперь все три сына Элизы терзались скверными предчувствиями.

Шэй начал помогать ей с ужином, и когда он промывал к столу салат и прочую зелень, видно было, как дрожат у него руки. Уэйлон взял на себя мытье полов и посуды, а также стирку белья. Бэйлор возил Элизу к врачу и сидел вместе с ней перед кабинетом в приемной. Они перестали ходить в церковь, при том что прихожане тем временем не могли оправиться от шока после внезапного исчезновения пастора Холлиса.

Единственным человеком, который то ли не заметил, то ли просто наплевал на то, как весь его мир пошел трещинами, был Мик Джозеф. Он продолжал заниматься своими каждодневными халтурками ― где-то чинил крышу, где-то что-то красил, ― наигрывал на маленьком пианино, что получил от кого-то в качестве платы, и день за днем решал любимые кроссворды. А его сыновья всячески крутились вокруг него, чтобы жизнь их отца оставалась неизменной.

К лету ― а это всегда наиболее напряженная пора для кровельщиков ― Элиза стала чаще бывать отстраненной, глубоко погруженной в свои мысли. Она подолгу сидела на крыльце среди цветущих желтых пеларгоний, а возле двери, как всегда, ждали ее темно-бордовые туфли. Сыновья в этом году подрядились на гораздо меньшее число заказов, чем прошлым летом, в 1994-м. Они как могли урезали свои расходы и решили не приобретать пока строительный кран, перенеся на осень подписанный Уэйлоном крупный подряд с больницей в Гринвилле, на который возлагались большие надежды.

Принимая это нелегкое решение, Уэйлон с силой провел ладонью по лицу.

– Это была моя самая крупная сделка за все время, ― сказал он. ― И если мы упустим этот заказ, то никогда уже не сможем позволить себе собственный кран.

Бэйлор стоял рядом с ним в тускло освещенной кухне, сжимая в руках материнский фартук.

– Отменяй на хрен, Уэйлон, ― угрюмо сказал он. ― Все отменяй вообще.

Уэйлон терпеливо носил это бремя, где бы он ни был и даже, казалось, когда спал. И Марли делала все, что было в ее силах, пытаясь его поддержать. Но ее поддержки всегда как будто недоставало.

Как-то поздней июньской ночью они лежали рядом в постели, а тихий дождь шуршал по сетке раскрытого настежь окна. В воздухе пахло сырым мхом. Марли лежала нагая, и Уэйлон вплотную прижался к ее спине. На подоконнике валялась полупустая пачка сигарет Salem. Марли уже не давила на мужа из-за курения. В любой другой год они в эти минуты говорили бы просто о дожде, да о тех работах, что пришлось из-за него перенести, да о новых заказах, что из-за него наверняка возникнут. Но в ту ночь их сердца были словно прострелены навылет ― они оба искали хоть недолгой передышки и нашли ее друг в друге.

Уэйлон неспешно водил ладонями по обнаженной коже Марли, нашептывая ее имя, и оно звучало в ночи, точно шелест дождя, и Марли хотелось утонуть в Уэйлоне, как в омуте. Такие молодые, они уже познали много чего последнего в жизни: последний семейный ужин, последний раз, когда Элиза вспомнила имя внука, последний раз, как она попросила Мика сыграть ей на пианино «Лунную серенаду», ― и это превратило их в вечно ищущих.

Ночь напролет они изучали друг друга, не оставляя неизведанным ни дюйма. Уэйлон целовал Марли в подбородок, шею, плечо, спускался губами ниже, к бедрам. Она запускала пальцы ему в волосы, и он сдерживался, снова шепча ее имя.

– Марли… ― произнес он, переводя дух. ― По-моему, нам бы надо перебраться в большой дом.

От его слов она оцепенела. Даже Уэйлон ― ее оптимистичный возлюбленный, всегда исполненный радужных надежд, ― начал опасаться худшего.

– Не насовсем, ― пообещал он. ― Лишь на время.

Она поняла печальный смысл его слов, намекающих на будущее, в которое они двинутся уже без Элизы. Марли ни за что бы этого не пожелала. Сейчас ей не важно было, что Элиза никогда ее не любила. У Марли ни разу не возникало желания забрать жизнь у Элизы ― ей хотелось только отделить от нее собственную.

И уже жители Меркьюри справлялись об Элизе совсем другим, очень осторожным тоном. В продуктовом магазине, на почте, просто где-нибудь на тротуаре. Кто-то находил ее брошенные туфли, кто-то видел ее слонявшейся по улицам, кто-то помогал дойти до дома.

– Как Элиза? ― спрашивали они у Марли, и она всякий раз не знала, что ответить.

Им любопытно было узнать, насколько затянется ее угасание, насколько мучительным оно будет. И на самом деле вопрос, являвшийся теперь на ум буквально каждому, – как, черт возьми, такой вроде бы железный и неукротимый человек может вдруг перестать существовать? ― не находил ответа.

– Скажите, чем бы я могла помочь? ― всякий раз спрашивала Энн, занося им корзинку со сдобными булочками и клубничным джемом.

Столько всего невысказанного оставалось на пороге дома, куда Энн не решалась зайти. Хотела ли та и правда узнать, что может сделать для Элизы, или надеялась искупить какие-то свои секреты, Марли не знала. И чувствовала себя слишком измотанной, чтобы это выяснять.

Когда Уэйлона спрашивали о состоянии матери, он неизменно отвечал, что близкие делают все, что в их силах. Как будто любовь может оказаться достаточно могучей, чтобы удержать свалившееся на них горе. И Марли видела, что Уэй цепляется за эту надежду с тем же исступлением, с каким одаривал ее ночными ласками.

В постели с Марли лежал мужчина, которому принадлежало все ее сердце и который отчаянно разрывался между обязанностями мужа и сына. И хотя оба супруга были уставшими, удрученными, напуганными, это не помешало Марли желать его, страстно тоскуя по прекрасной рапсодии их тел, сливающихся воедино, по тому накалу, с каким Уэйлон глядел ей в глаза, подводя ее к краю. Их плотская близость, их внутренняя связь ― для Марли это было всем. На этих узах строилась их жизнь, и теперь Марли уповала лишь на их крепость.

Нежными касаниями Марли уняла его боль, и они, сливаясь, закрутились в простынях, так что Уэйлон был то за ней, то над нею, то вообще повсюду. Его руки вцеплялись ей в бока, с силой привлекали к нему, и она молила его не останавливаться ― открыто и правдиво, давая Уэйлону понять, что с ней он может быть сильным и могучим. И что с ней он может не бояться никаких крушений. Наконец они вместе рухнули без сил. И так же вместе провалились в сон.

На следующее утро они собрали вещи и покинули квартиру, подготовленную для них Элизой перед рождением Тео, чтобы никогда уже туда не вернуться.

Лучше Элизе не становилось. Впрочем, не делалось и хуже. В то лето 1995 года отпраздновали пятнадцатилетие Шэя Джозефа. Марли испекла для него торт. Это заняло у нее почти целый день, и тесто для бисквита разбрызгалось по всей кухонной стене, поскольку Тео все перекладывал миксер из одной руки в другую. Шэй успел забыть, что когда-то говорил Марли, как любит абрикосовый джем, которым она намазывает ему сэндвичи, и она сделала с ним помадку. Даже самые мельчайшие подробности, касавшиеся Шэя, Марли считала существенными. И его слабость к стеклянному камушку с озера Эри, и его щербатые барабанные палочки, и даже любимый цитрусовый запах чистящего средства, которым ему нравилось оттирать раковину. Торт для Шэя получился яркого персикового цвета, очень праздничный, и даже Бэйлор, у которого голос был резкий, как у гончего пса, запел поздравительную песню, прежде чем все сели за угощение. Кстати, Бэйлор, считавший себя недостаточно умным, чтобы заниматься образованием младшего брата, помог ему выпилить лобзиком деревянный пазл, чтобы Шэй мог сдать школьное задание по курсу промышленного искусства.

Элиза крепко обняла своего младшего сына, назвала его «славным парнем» (чувства, проявленные слишком поздно, чтобы теперь иметь какую-то ценность), а вот Патрик не пришел. Глупо для пятнадцатилетнего на это обижаться, твердо сказал себе Шэй. Пора бы уже и повзрослеть.

Однажды утром в середине августа Мик объявил за завтраком, что собирается сам отвезти Элизу на прием к врачу. Все три брата, которые, звякая ложками, уминали хлопья, вдруг разом притихли и посмотрели на отца.

– То есть сегодня? ― уточнил Бэйлор.

Мик с нарочитой убедительностью кивнул, словно бы собирался везти жену на окружную ярмарку.

Шэю это показалось странным, поскольку Мик не утруждал себя даже тем, чтобы помочь Элизе загрузить стиральную машину. Но тут же мальчик мысленно себя отругал: вполне естественно, что отец хочет сам ее свозить к врачу. И разумеется, он любит свою жену.

Когда родители вышли из дома и вскоре тронулись на «Линкольне» в направлении трассы 62, все три сына Мика Джозефа выдохнули с облегчением. Без Мика за спиной предстоящий день обещал быть легче и спокойнее. На крыше тот работал без страховки. Как и Бэйлор, отец пренебрегал защитной экипировкой, но был к тому же и рассеянным. Только на прошлой неделе он в центре города, балансируя на крыше магазина запчастей на хлипких брусках, неловко развернулся и ногой сшиб на тротуар ведро с мастикой.

Без Мика, за которым нужен был глаз да глаз, братья закончили работу еще до полудня. Они сорвали все слои старой кровли со все больше приходящей в упадок фабрики магнитофонных кассет, и черная пыль пересохшей угольной смолы забилась у них куда только можно, во все складки и отверстия. В морщинки от смеха возле глаз, носогубные складки, костяшки пальцев, сгибы коленей. Братья планировали вернуться на следующий день, чтобы залатать нижний кровельный настил, уложить изоляцию и резино-битумный слой, который в завершение покрыть гравийным слоем, чтобы резина не растрескивалась по жаре. Солнце, как оказалось, бывает столь же разрушительным для крыши, сколь и грозы со шквалистыми ветрами.

Вместе братья сели за ланч, с утра сложенный для них Элизой в сумку-холодильник. У Шэя поверх сэндвича оказалась жестяная крышка от банки с тунцом. Он аккуратно снял ее и положил перед собой на землю. Все трое некоторое время смотрели на нее не шевелясь. Они сидели в тени развесистой кроны ореха гикори, еле слышно шелестевшей на знойном ветерке. Слышно было, как по автостраде за границей деревьев проносятся фуры. Братья сейчас напоминали серию бумажных кукол: все в похожих вылинявших джинсах, рубашках с обрезанными рукавами и сильно загорелые после нескольких дней пребывания на солнце. Как же долго Шэю хотелось быть таким же, как братья, ― и в то же время не хотелось, особенно теперь, когда они будто бы застряли все вместе на стремительно тонущем корабле. Три пары глаз были сейчас прикованы к крышке от консервной банки, испуганные тем, что она предвещала.

– С ней все будет хорошо, ― сказал наконец Бэйлор. ― Она поправится.

Бэйлор не стал бы выдавать таких избитых фраз, будь перед ним сейчас только Уэйлон. И Шэя обозлило то, что с ним по-прежнему обращаются как с ребенком. «Дайте же мне быть таким, как вы, ― думал он с досадой. ― Хотя бы раз».

– Прекрати, Бэй, ― сказал он. ― Не надо врать из-за того, что я здесь.

– Она еще такая молодая, ― вставил Уэйлон, слишком взволнованный, чтобы кого-то успокаивать или пытаться что-то сгладить. ― Что с ней вообще такое?

Бэй сплюнул на пыльную землю.

– Врачи ни хрена понять не могут. Но блин, будь я замужем за этим типом, я бы тоже съехал с катушек.

Шутка оказалась не смешной, скорее мрачной. Шэй подумал: как такое может быть, чтобы один человек мог вызывать недуг у другого? Или жизнь так и проходит, нанося людям душевные раны через рукопожатия, семейные обеды, раскаяния, потери?

– Ладно, к черту все это, ― сказал, поднимаясь, Бэйлор. ― Давайте лучше искупнемся!

Они сложили инструменты и все прочее в фургон Мика и проселками поехали из города прочь мимо заброшенных угольных рудников, беспечно мчась по дорогам, словно на душе не лежал тяжелым камнем страх. Наконец грузовичок остановился возле старого выработанного карьера, который закрыли уже много лет назад, когда в его недрах не осталось угля. Он был пятнадцать метров глубиной, а его дно скорее походило на свалку из мотков ржавой проволоки и железа. И там их вполне могли бы задержать за купание в опасном месте под запрещающими знаками.

Первым стянув с себя рубашку с джинсами, Бэйлор бомбочкой сиганул в карьер. Грубый, лохматый, с пропащим лицом, он смахивал на Росомаху из комиксов. Уэй последовал за ним. Бэй, поднырнув, подхватил его под водой, и они стали брызгаться и смеяться, в точности как Шэй с Патриком в речке, что бежала за домом у Патрика…

Патрика, которого Шэй не видел с тех самых пор, как они белили в церкви потолок, не решаясь поглядеть друг другу в глаза.

У кромки воды с давно вышедшего из строя крана петлей свисал старый металлический трос. Дабы не отставать от старших братьев, Шэй разделся до трусов, оттянул петлю назад и, разбежавшись, взмыл в воздух. Продержался за трос до тех пор, пока его взмах не достиг высшей точки, и лишь тогда отпустил. На какое-то мгновение Шэю почудилось, будто это полет, а не падение. Будто жизнь сильнее смерти. С восторгом он представил сокровища, лежавшие внизу, в пустотах, там, где земля была выдолблена и опустошена, ― в не видимых глазу пещерах, смертоносных подводных пропастях и еще оставшихся угольных пластах, уходящих глубоко под землю. Зажмурившись, Шэй обрушился в воду. Наконец он осмелился открыть глаза и заглянуть в недра карьера, в эту копь, еще полную минералов, со следами грязи и пота тех, кто жил давным-давно.

Когда он вынырнул на поверхность, Бэй, в свою очередь, вцепился в трос и взвился над карьером. Уэйлон тоже решил попробовать «полетать» и под хохот братьев плюхнулся с размаху на живот. На шее, где у него висела золотая цепочка с крестом, сгоревшая на солнце кожа отливала ярко-пунцовым.

Позднее Шэй будет не раз вспоминать этот «портрет в движении» братьев Джозеф, где им пятнадцать, двадцать два и двадцать три. Где один ― уже отец, а второй поклялся, что не женится ни в жизнь, а третий боялся, что у него это никогда не выйдет. У них было очень мало фотографий, где братья собрались бы втроем, ― они так часто бывали вместе, что забывали, насколько это значимо. И этот августовский день, когда они друг за другом взлетали в воздух и ощущали себя королями мира, остался в памяти Шэя как лучшее воспоминание о братьях.

В ту ночь Шэй все не мог уснуть. Ему уже надоело быть единственным из братьев, бодрствующим дома по ночам. Уэйлон ― счастливейший из них троих ― никогда не испытывал проблем с засыпанием. А Бэй поздними вечерами часто исчезал. Шэй знал, что Бэйлор особое удовольствие получает от самой тайны своего ухода: он тихонько дожидался, пока Элиза выключит у себя свет, после чего направлялся в бар под названием «Ворон» на трассе 58. В доме у них не принято было употреблять алкоголь, а Бэй уважал правила. И держал свои грехи ― как, возможно, назвал бы его пристрастия Мик, ― за стенами дома.

С самых отроческих лет Шэй знал все то, что остальные предпочли бы от него скрыть. Он коллекционировал все тайны и загадки, жившие в семействе Джозеф: то, как каждый из них пытался явить себя не тем, кем был на самом деле, ― потому что Шэю втуне отчаянно хотелось, чтобы кто-то тоже настолько был к нему внимателен, что раскусил бы и его секрет.

После полуночи Шэй услышал какое-то яростное шебуршание. Миг затишья. Затем глухой неровный стук.

Настойчивый, как будто что-то срочное.

Шэй тихонько подобрался к окну. На улице было тихо и безлюдно. Под фонарем поблескивали сложенные там гудрон и галька. Вновь раздалось суетливое шуршание, за ним ― хриплый кашель. Шэй зажег у себя свет и вышел в коридор. Источник звука определенно находился внутри дома.

Это мог быть кто угодно из большой семьи. И все же Шэй знал безошибочно, кто это.

Он поспешил к матери. Элиза лежала на кровати, вцепившись рукой в вышитую крестиком подушку, с неестественно выпрямленным телом. Она силилась вдохнуть, но у нее никак не получалось. В комнате было тихо, и только Элиза сжимала себе горло и молотила ступнями по простыне, туго заправленной «больничным уголком». В смертельном страхе Элиза устремила взгляд на Шэя, и тот даже не понял, узнала ли она своего младшего сына. Но что он понял наверняка: он был не тем, кого она надеялась сейчас увидеть. Появление Шэя привело ее в еще больший ужас.

Шэю следовало бы сейчас подбежать к ней, запустить ей пальцы в рот. Но этот пронзительный взгляд, которым она встретила сына, ― словно она знала все его шрамы, все боли и страхи, ― совершенно обескуражил его. Как будто именно это всегда стояло между ними и будет разделять навеки. И Шэй сделал то единственное, что он в состоянии был сделать. Он позвал брата.

«Только пожалуйста, Бэйлор, будь дома! Молю тебя!»

– Бэй!!! ― выкрикнул он один раз. Потом другой и третий.

Он кричал высоким звонким голосом ребенка, которым он вроде бы уже и не был.

Точно огромная летучая мышь, Бэйлор влетел в спальню, метнулся к матери, приподнял ее, положив себе на колени. С охваченным страхом лицом Бэй сейчас как никогда был похож на Уэйлона. Он тормошил, тискал, теребил мать, пытался заставить ее дышать, умолял прийти в себя. Еще ни разу в своей жизни Шэй не слышал, чтобы Бэйлор кого-то о чем-то молил. Вплоть до этой ночи.

– Прошу тебя, мам! ― повторял он снова и снова, как заклинание. ― Только не сейчас. Пожалуйста!

Марли проснулась в бывшей детской Уэя от чьего-то истошного крика. Вскочив, она помчалась в коридор к комнате Тео, споткнувшись на пути о целую парковку маленьких машинок. Распахнув дверь к сыну, увидела его крепко спящим. Тогда, прямо в футболке и трусах, она побежала к Элизе. При виде того, как свекровь лежит обмякшая на коленях у Бэйлора, у Марли подкосились ноги.

У двери в родительскую спальню, не отрывая от матери испуганных глаз, стоял Шэй с телефоном в руке. Овальное зеркальце на туалетном столике Элизы свалилось набок, видимо, когда Бэй пытался ее растрясти. Не своим голосом Марли принялась орать Уэйлону, чтобы он скорее вставал. И кричала снова и снова, не в силах остановиться.

Наконец ее привел в себя голос Шэя, говорящего с оператором «скорой»:

– …моя мать, ― объяснял он в трубку. ― Пожалуйста, скорее приезжайте!

Элиза уже лежала на полу, съехав с колен Бэйлора, а тот энергично постукивал ее кулаками в грудь. Затем полез пальцами в рот матери.

– Хрена лысого… ― выругался он.

Марли отвела его руки в сторону.

– Давай я попробую. У меня кисти потоньше.

Она тоже попыталась проникнуть в рот к Элизе, но это ничего не дало. Тогда Бэйлор резко сжал туловище матери посередине, потом еще раз. Все было безрезультатно.

Наконец в комнату влетел Уэйлон. Марли схватила мужа за майку:

– Сделай же что-нибудь!

Взгляд Элизы застыл на груди Шэя. Неподвижный, невидящий. Бэйлор стал щупать пульс. Послышался низкий стон. Исходил он от Уэйлона, опустившегося рядом с братом на колени. Только теперь Марли заметила, что Мик все это время находился в комнате, стоя неслышной тенью у туалетного столика.

– Ты, ублюдок! ― взорвался Бэйлор. ― Ты что такое натворил?!

– Ничего нельзя было поделать, ― ответит тот, уставясь на плетеный коврик у кровати. Он был по-прежнему в рабочей одежде, заляпанной по краю белой краской. ― Это было неизбежно, и ты сам это знаешь.

Бэйлор опустился на пол, приникнув к груди матери. В этот момент в спальню ворвался фельдшер скорой помощи. Аспиратором он пытался вытянуть из горла Элизы расползшиеся в пасту таблетки. Пытался реанимировать электрошоком. От усердия он весь покрылся потом. Потом тоже выругался. Все было бесполезно.

Элиза скончалась.

Официально объявили время смерти ― 1:03 пополуночи, ― у Бэйлора вырвался сдавленный вопль отчаяния, эхом разнесшийся по пустым коридорам большого дома. Шэй взял за руку Марли, а Уэйлон остался стоять на коленях рядом со старшим братом. Они походили сейчас на пару жалких просителей, вымаливающих то, что им не суждено получить обратно. Единственным человеком, которого никак не коснулось всеобщее потрясение, был Мик, который, подойдя к окну, приподнял занавеску, чтобы посмотреть на сверкающие мигалки «скорой».

– Бать, ― смог наконец выдавить Уэйлон, ― что произошло?

– А ты как думаешь? ― огрызнулся Мик. ― Она обрела то, чего сама желала.

Мик Джозеф клялся, что это истинная правда. Но получала ли Элиза Джозеф хоть когда-нибудь желаемое?

Санитары забрали тело, и так дом Джозефов остался без Элизы. Колеса каталки проскрипели внизу по тротуару, но никто из детей не подошел к окну на это посмотреть. Бэйлор так и не сдвинулся со своего места на полу. Мик сел на край своей кровати ― муж, теперь окончательно отделенный от жены. Еще в начале ночи их семья состояла из семи человек, и теперь осталось только шестеро.

Марли нависла над свекром. Бушевавший в ней гнев стремительно нарастал, готовый взорваться. И в этот момент в душе у Марли начался новый отсчет: словно двинулось, тяжело набирая обороты, колесо векового гнева, неисчислимых потерь.

– Вы что ей такое дали? ― сурово спросила она.

– Снотворное, ― ответил Мик. ― То, что доктор прописал.

– Все разом? Это сколько?

Тот сразу заюлил:

– Она сама держала пузырек. Не могу точно сказать.

Наклонившись, Марли достала из-под кровати закатившийся туда пустой флакон. Всего там было двенадцать таблеток, теперь не осталось ни одной. Марли швырнула склянку на постель.

– Так Элиза сама их приняла ― или это вы заставили? ― Марли приблизила лицо к лицу Мика. ― Что скажете?!

– Ей требовалась помощь.

Мик посмотрел на нее с тем трогательным выражением, какое так пленило, помнится, Марли в первый вечер их знакомства ― когда из-под его пальцев вырвались последние аккорды «Лунной серенады». Тогда он словно бы попал в ловушку романтической темы этой песни, и теперь Мик вел себя так, будто до сих пор пребывал в ее власти.

– Помощь?! Она была еще в достаточном уме, чтобы просить вас о помощи! ― Марли даже не сознавала, что все это яростно выкрикивает в лицо Мику, пока не почувствовала на спине ладонь Уэйлона. ― Она никогда не просила о помощи!

– Тео в соседней комнате, ― почти шепотом напомнил Уэйлон, как будто она сама не знала, где спит ее сын. Она стряхнула с себя руку мужа.

– Элиза не хотела вот так вот жить, ― указал Мик на то опустевшее место, где недавно лежало тело жены. ― То вновь живя, то исчезая из своей жизни. Просыпаясь рядом с мужчиной, которого она порой не в состоянии была узнать.

Подбородок у него задрожал, сморщился, и Уэйлон дрогнул. Марли же от увиденного пришла в ужас.

– Ясно, батя, ― успокаивающе произнес Уэй. ― Я все понимаю.

Он ни разу никого не утешал с тех пор, как узнал о болезни матери.

– Я любил ее! ― заявил Мик.

– Я знаю, ― и Уэйлон обхватил его руками.

Марли все ждала, что Уэй к ней повернется и даст ей понять, что понимает, что именно совершил Мик. Глазами скажет ей, что, когда они останутся наедине, то все расставят на свои места.

Но вместо этого Уэй так поглядел на свою жену, словно пытался сказать: «Разве для тебя это не достаточное доказательство?»

Нет, Марли так вовсе не считала. Уэйлон, наблюдавший всю сцену, принял сторону отца. Элиза бы не решилась принять сама сразу все таблетки ― Марли нутром чувствовала. И это произошло вовсе не случайно.

– Элиза, что, сама сказала вам, что хочет умереть? ― спросила она Мика.

Четыре пары глаз впились в нее так, как будто мужчины не могли поверить, что Марли сказала это вслух.

– Ей не было нужды говорить мне то, что я и так прекрасно видел, ― колюче поглядел на нее Мик. ― Мы с ней женаты уже почти тридцать лет.

– Я вызываю полицию, ― сообщила Марли.

Она взяла было с пола телефон, но Уэйлон ухватил ее за запястье и вырвал из руки трубку.

– Уэйлон Джозеф, ― сквозь зубы прорычала Марли, ― убери от меня свои руки.

Уэйлон разжал ладони, трубка упала на пол.

– Если ты вызовешь полицию, то оставшуюся ночь мой отец проведет в кутузке.

– Да что ты говоришь!

– Марли, он только что потерял жену. ― Уэй зашарил по карманам, ища зажигалку, которой там, видно, не оказалось. ― Что, черт возьми, на тебя нашло?!

Мик сидел у себя на кровати, точно потерянный, беспомощный ягненок, но у Марли он не вызывал ни малейшей жалости. Ей казалось, будто в этом доме все вдруг начало со страшной силой раздираться на обрывки и волокна, разрушая все былые узы и привязанности.

– Бэйлор?! ― воззвала она к застывшему на полу, сраженному горем созданию.

Но тот в ответ лишь поднял на нее тяжелый взгляд и вяло повел плечами.

Марли медленно кивнула.

– Понимаю, ― произнесла она. И действительно, на нее внезапно снизошло осознание того, что говорила ей в церкви Элиза, о чем пыталась ее предупредить.

Когда вставал вопрос о преданности, эти мужчины всегда выбирали друг друга.

К счастью, в этот момент в соседней комнате захныкал Тео. Марли быстро пробежала к нему в спальню и закрыла за собой дверь. Взяла сына из кроватки. Она не укачивала его на руках еще с младенческой поры. Он стал слишком большим для этого, но Марли сейчас было все равно. Тео, средоточие ее жизни! Сердечко, что должно биться, несмотря ни на что, чем бы все ни кончилось. И тогда Марли постигла: она тоже заплатила бы любую цену, чтобы в этом доме слабых и духовно покалеченных мужчин дать своему сыну надежную опору ― так, как это сделала Элиза.

Тео снова заснул, но она не спешила класть его обратно в кроватку. Она все глядела в темноту, пока рассвет за окном не начал пробираться пальцами сквозь щели в жалюзи.