В какой-то момент Элиза неминуемо должна была обнаружить, что ее младший сын не посещает школу. Даже при том, что Шэй вставал рано утром и на весь день исчезал из дома с отцом и старшими братьями, это трудно было долго держать от нее в тайне. Был лишь вопрос времени, когда кто-нибудь из учителей столкнется с Элизой в гастрономе или в церкви или когда она заметит, как Шэй примерно в час дня трусит к лестнице, ведущей к квартире Марли. Или же Мик (которому как будто бы и не было дела, что Шэй пропускает занятия), сболтнет об этом ненароком, если у него вдруг случится нормальный разговор с женой.

Марли знала, что Уэйлон с Бэйлором в этом решении с ней заодно. Но обвинять Элиза будет только Марли. Она знала это потому, что пять лет назад Элиза ей сказала: «Невозможно взять и заместить одного из моих сыновей другим», – и все же Марли это сделала. И это окутывало все поступки Марли пеленой лживости. Правда преследовала ее везде, куда бы Марли ни направлялась ― в салон ли Джейд, чтобы пообедать с ней на пару, или в магазин за сдобой и морковными палочками, или к педиатру из-за разбитой у Тео губы после того, как он решил поподтягиваться на каминной полке и упал. И чего бы она в жизни ни достигла, Марли никогда в присутствии Элизы не чувствовала себя ни взрослой женщиной, ни дочерью. Она ощущала себя лишь посторонней.

Шэй оказался вдумчивым учеником. Он не торопился с ответами, поражал Марли глубиной читательского дневника ― особенно после того, как впервые прочел шекспировского «Макбета».

Март между тем уступил дорогу апрелю, и Меркьюри после очередной долгой зимы вновь возродился к жизни. В старшей школе стали опять устраивать весенние дискотеки, благотворительные ужины со спагетти, отборочные соревнования по легкой атлетике. Причем Шэй как будто ни по одному из этих мероприятий не скучал. Дома у него уже целый месяц вовсю шли занятия с разбором прочитанных книг, решением уравнений и пространными дискуссиями о колониализме.

И вот однажды посреди ночи в квартиру Марли позвонила Элиза.

Телефонный звонок резко вырвал Марли из сна, и она метнулась к аппарату. Уэйлон всегда спал крепко, а вот Тео…

– Алло, ― шепотом сказала она в трубку, торопливо таща телефон за провод в ванную.

– Марли, ― услышала она резкий голос, ― это Элиза. ― В эфире раздалось потрескивание. ― Мне необходимо…

Марли так долго готовилась к этому неизбежному разговору, что слова сами полились:

– Шэй совершенно счастлив и делает успехи…

– Я не насчет Шэя. Мне необходимо… ― Голос у Элизы дрогнул. ― Мне нужна твоя помощь.

У Марли по загривку пробежал холодок. Элиза еще никогда и ни о чем ее не просила.

– Где вы?

– Я в церкви, ― ответила Элиза.

Марли заколебалась. «Крыша, чердак, потерянная обувь…» Похоже, настал тот миг, которого она так ждала.

Когда спустя десять минут она подъехала к церкви, был уже второй час ночи. Вдалеке определенно назревала гроза. На улицах было темно, здание церкви без света походило на старинный дом с привидениями. Марли потянула дверь и обнаружила, что та не заперта. Она не сообразила прихватить с собой фонарик и только теперь поняла, что знает церковь изнутри совсем не так хорошо, как ей казалось. Со взмокшей от волнения спиной Марли на ощупь двинулась к лестнице, зовя свекровь.

– Элиза! ― в очередной раз крикнула она, но вновь не получила ответа.

Как все эти четыре года, Марли звала ее и звала, и Элиза ни разу не откликнулась.

Стена под ее пальцами была кирпичная, и Марли вспомнилось, как она провела по этой кладке ладонями в день свадьбы. И как тогда поливал дождь. И какой она была тогда испуганной, и счастливой, и совсем еще юной…

Когда Марли добралась наконец до зала, она вся покрылась холодным потом. Она снова позвала Элизу ― и наконец увидела ее на самой дальней скамье. Скудный свет с улицы сквозь витражное окно отбрасывал на проход между рядами уродливую тень.

Тихонько подойдя к Элизе, Марли села с ней рядом. Выждала немного. В воздухе пахло чем-то едким. Все звуки вокруг словно исчезли. Некоторое время ее свекровь бессловесно взирала на свой силуэт в проходе, и Марли боялась что-либо сказать. Наконец молчание нарушила Элиза:

– Знаешь ли, я когда-то была совсем как ты.

Марли по-прежнему не понимала, что означают эти слова, да и не желала это знать.

– До того, как я поняла, что весь мой мир зиждется на мифе о хорошем муже, ― продолжала Элиза, ― которого, как оказалось, нет.

– Элиза, ― медленно произнесла Марли. Ее свекровь как будто стояла сейчас на карнизе, изготовившись к прыжку, и позвала она Марли для того, чтобы та оттащила ее от опасного края. ― Вы вырастили троих замечательных сыновей.

– Не в этом суть.

Лицо Элизы ― обычно такое уверенное и твердое, теперь выглядело так, будто оно вот-вот стечет на пол. Марли доводилось видеть разную свекровь. Та бывала раздосадованной, бывала холодной. Бывала и приветливой ― несколько лет назад. Но теперь у нее появились эмоции, которых Марли до сегодняшнего дня не наблюдала.

Элиза казалась бесконечно тоскующей.

– Как ты не понимаешь? ― снова заговорила та. ― Жизнь беспощадна к матерям. Так всегда было и всегда будет.

– Но я ведь тоже часть этой жизни, ― возразила Марли, еще борясь за свою долю в сознании Элизы. Еще надеясь закрепиться в ее мире. ― Я как могла старалась вас полюбить.

– Но тебя вообще не должно было здесь быть. ― Голос Элизы вдруг сделался резким и грубым. ― Я пыталась предостеречь тебя от всего этого. Тогда, на бейсбольном стадионе, я сжалилась над тобой, и теперь в этом каюсь.

– Неужели это так ужасно – признать меня дочерью?

Элиза не ответила, и Марли поднялась, чтобы уйти. Она не заслуживала осуждения за то, что стремилась стать частью этой семьи. Тем более после всего, что она отдала, чтобы влиться в семейство Джозеф и полюбить каждого из них как родного.

Но Элиза схватила Марли за запястье:

– Сядь.

Марли вырвала руку, но послушалась. Женщина рядом с ней была членом ее семьи, хотя и оставалась всегда чужой и недоступной.

– Элиза… С вами все хорошо?

Глаза у той сделались совсем черными и влажными ― словно два погруженных в воду зернышка.

– Ты сейчас про мой рассудок? То ясный, то нет?

Марли кивнула.

– Забавно, что ты единственная, кто это вообще заметил.

Как ни печально, но так оно и было. Кому бы пришло в голову искать такое в матери! Дети приучились смотреть на нее, видя лишь собственные потребности.

– Это называется деменция. Иначе говоря, потеря рассудка.

Услышанное ударило по Марли, точно шаровой таран.

– Но это заставило меня увидеть многие вещи с куда большей ясностью, ― продолжала Элиза. ― Теперь я понимаю, как для меня было пагубно то, что большую часть жизни я только и делала, что служила моим мужчинам.

Марли открыла было рот, желая сказать ей слова утешения вроде: «Ну что вы, Элиза, ведь у вас есть теперь и я!», но поняла, что не может этого сделать. Она никогда не была желанной для Элизы. Несмотря на всю пропасть между ними, Элиза никогда ей не лгала. И сейчас Марли сочла, что и сама не смеет ей сказать неправду.

Элиза заправила за ухо выпавшую белокурую прядь. На ней был мешковатый свитер, легинсы. В такой одежде Марли никогда ее не видела. А еще она была босой.

– И теперь я не могу себя не спрашивать: а чего ради все это было? ― вновь заговорила Элиза. ― Я все делала правильно, как полагается. Девственницей вышла замуж. Писала ему письма за океан и копила деньги, пока супруг где-то воевал. Подарила ему сыновей, содержала дом в чистоте. Я собрала по кусочкам мужчину, вернувшегося совершенно разломанным. Это, конечно, была не его вина, но почему на мне была ответственность вернуть его к нормальной жизни, при том что я совсем его не знала?

– Элиза, ― тихо предложила Марли, ― давайте я отвезу вас домой.

– Мик поцеловал меня у алтаря, и мой отец пообещал, что впереди меня ждут лучшие дни моей жизни. ― Говорила она это без малейших эмоций, без единой слезинки. ― Я что, Марли, всего лишь ходульный персонаж? Все на меня смотрят так, будто я какой-то банальный шаблон, будто я упустила свой шанс. Оказывается, в мучениках-то нет ничего оригинального.

– Элиза, вам необходимо обратиться к врачу.

– Уже обращалась.

Марли попыталась найти в себе слова поддержки, но безуспешно. Элиза была права: Марли не следовало здесь быть. Она не должна была сидеть сейчас в этой церкви и быть свидетелем столь личных откровений Элизы. Марли подумала, что есть лишь один человек, способный утешить свекровь. Причем это была не та рана, которую помогли бы исцелить муж или сын. Элизе необходима была рядом подруга.

– Хотите, я позову Энн?

Элизу явно ошарашил ее вопрос.

– Зачем?

Марли припомнились все те случаи, когда к ним заходила Энн, как они с Элизой обменивались рецептами, делились летом розами со своих клумб, давали почитать друг другу женские романы в мягких обложках.

– Затем, что она ваша близкая подруга.

Элиза рассмеялась.

– Давай говорить честно. Она мне не подруга. Энн питает ко мне омерзительную жалость, потому что знает, что я замужем за эгоистом и самодовольным глупцом. Так что единственный, кто у меня есть, это ты.

Последнее слово Элиза словно выплюнула с отвращением.

– Если уж быть честными, ― резко ей парировала Марли, ― то мы с вами, Элиза, тоже никакие не подруги. Так что нет нужды притворяться, будто я вам нравлюсь.

– Я никогда и не притворялась. Уж точно не больше, чем я могла бы делать вид, будто люблю свое отражение в зеркале.

Марли вцепилась пальцами в мягкое сиденье. Она вспомнила, как уже однажды Элиза ее отчитала. И вновь всплыли в памяти слова, что та сказала, когда Тео был еще младенцем.

«И я была совсем такой, как ты».

Элиза воспринимала невестку как своего рода соперницу. Как собственное отражение во времени. Сравнение того, что могло бы быть, с тем, что уже было.

– Скажите, зачем вы позвали меня сюда среди ночи? ― спросила Марли. ― Чего вы хотите?

Тут Элиза резко поднялась и исчезла в казначейской, которая была у нее за спиной. Тут же в ней загорелась свисавшая с потолка лампочка. Дверца на чердак была откинута, и ее веревки, точно паучьи лапы, безвольно вытянулись вниз. Словно завлекая внутрь.

Элиза полезла наверх, Марли последовала за ней. Там, на площадке перед самой лесенкой, на груде лилово-пурпурных мантий хора лежал пастор. Совершенно нагой и мертвый.

И все предыдущие странности ― непонятные исчезновения Элизы, пропавшая обувь, не тронутая на светильниках пыль, ― как оказалось, вели к этому.

Элиза поглядела на Марли. Та пораженно уставилась на свекровь. Марли зашарила по стене, однако сейчас она не чувствовала ни пальцев рук, ни ног. Единственное, что она ощущала ― это скручивавшую желудок панику.

– Над… Нам надо вызвать скорую. ― Слова точно застывали у нее во рту тяжелыми камнями.

– Бесполезно. Он уже больше часа мертв. ― Элиза вонзила ногти себе в ладонь. ― Да простит меня Бог, но сейчас смотрю на него ― и единственное, о чем я могу думать, так это о том, что сама уже много лет мертва.

От ее слов воздух сделался сухим, точно выжженным. Элиза говорила о своей смертности как о какой-то мелкой потере ― словно обронила побрякушку на цепочке.

– Вы его таким и обнаружили? ― спросила Марли. Она не могла удержаться, чтобы не смотреть на глаза священника ― полузакрытые, молочно-белые. Застывшие в испуге.

– Он помер прямо на мне. От сердечного приступа, надо думать.

Постепенно непонятные отлучки и рассеянность Элизы получили объяснение. Она спала с Холлисом на чердаке. И как минимум с одного свидания ушла босиком.

Все те ночи, когда Марли оставалась в одиночестве, пока мужчины работали, она считала, что Элиза тоже сидит одна. Но это оказалось не так.

– И что мне, по-вашему, с этим делать? ― спросила Марли. ― Я же никогда, вообще ни разу не была для вас достаточно хороша. Почему вдруг теперь я сделалась такой хорошей?

Слова ее звучали бессердечно, однако сердце бешено колотилось. Перед ними лежал труп. Нечто чудовищное и уже неизменное. Целая жизнь, обратившаяся в недвижный предмет. Зачем Элиза так с ней обошлась? Зачем вообще все это натворила?

– Надо бы его перетащить, ― просто сказала Элиза, даже не моргнув глазом.

– Нам его не сдвинуть. Он слишком тяжелый. Вам следовало лучше вызвать Бэйлора.

Элиза ответила ей хриплым и мрачным смехом.

– Ему нельзя об этом знать, ― сказала она. ― И никому из них нельзя. Наши мужчины слишком ранимые. Наверняка ты и сама это поняла. Кто знает, что они выкинут, если обнаружат, что я вовсе не святая, стряпающая им ужин.

Марли покрутила на пальце обручальное кольцо. Настал момент, которого она так долго ждала, ― и сейчас она готова была от него отступиться. До сих пор она ни разу по-настоящему не задавалась вопросом, чего ей стоило стать частью этой семьи.

– Они ведь все равно это узнают, Элиза.

Лицо у той сделалось непроницаемым.

– Этого нельзя допустить. Потому я тебя и позвала.

– Так вот, значит, зачем вы меня позвали! ― Марли попятилась к лестнице. Мертвец лежал перед ними, точно грозящая взорваться бомба. Марли вновь покрутила на пальце кольцо, стараясь держать голос ровным. ― А ведь нас с вами могло бы скреплять нечто куда более прекрасное. Если бы вы это допустили.

Шагнув к ней вплотную, Элиза ухватила Марли за плечо:

– Я очень злилась на тебя.

Марли отпрянула.

– Но почему? Если вообще кто-то в силах понять, как вы живете, Элиза, так это я.

– Вот именно! ― завопила та. Марли еще ни разу не слышала, чтобы Элиза так орала. ― Я вообще не хотела, чтобы тебе пришлось что-то там понимать!

Ее сильный голос эхом заколыхался вокруг них, точно звонящий колокол.

– В тот день, когда я к тебе пришла и пригласила вновь прийти на ужин, ― уже тише продолжила Элиза, ― я нисколько не лгала, сказав, что устала быть единственной женщиной в этом доме. Это самое честное и откровенное, в чем я когда-либо кому-то признавалась. Я убеждала себя, что мой приход ― лишь акт великодушия, однако, сама того не сознавая, использовала тебя для отвода глаз. Когда я это поняла, было уже слишком поздно. Когда ты была рядом, моим сыновьям от меня требовалось совсем немного, и я этим пользовалась. Ходила куда хотела и делала то, что мне нравилось. Наконец-то я смогла быть кем-то еще, кроме мамаши.

Прислонясь к стене, Элиза высоко вскинула подбородок.

– А потом ты забеременела, и в итоге мы обе застряли в той жизни, которой никому не пожелаешь. Когда-то я была такой же, как ты ― умной, смелой, неугомонной. А теперь ты стала такой же, как я. Застрявшей в тупике. И это худшее, что я когда-либо кому-то делала в своей жизни.

Марли никогда еще не чувствовала себя более уязвленной, чем сейчас, когда прозвучало это признание. Отсутствие симпатии Элизы огорчало ее даже, пожалуй, больше, нежели отсутствие отцовской любви. И Марли постоянно думала, что свекровь осуждает ее за какие-то недостатки. Но, как выяснилось, Элизе вообще не было дела до Марли лично.

– Элиза, о чем вы сейчас меня хотите попросить?

Все так же безразлично, с застывшими глазами, Элиза села у стены на пол.

– Я прошу, чтобы ты подумала как следует: что бы ты сделала, окажись на моем месте? Если бы ты была замужем за человеком, который за всю жизнь ни разу не сказал, что тебя любит? И если бы ты спала с другим, который каждый день умоляет тебя с ним сбежать. У которого в верхнем ящике стола уже лежит подписанное отречение от сана. И каждый день ты думаешь о том, чтобы уехать.

Марли припомнилась свадебная церемония и то, как схватились Холлис с Элизой из-за права молодых жениться в святилище. «Скорее ад замерзнет, ― сказала тогда Элиза, ― чем мой сын будет венчаться в подклете».

– Погодите… ― начала Марли и запнулась.

– Что?

– Мне показалось, что вы с Холлисом друг друга недолюбливаете.

– Так и было, ― ответила свекровь.

– Похоже, вы должны рассказать мне больше, Элиза.

Та окинула взглядом труп священника. Элиза находилась сейчас достаточно близко к Марли, чтобы разглядеть, что зажим жемчужной пуссеты у той отвалился и теперь бусина свисала с мочки уха, точно капля дождя.

– Все началось с этих дурацких хоровых мантий. ― Элиза на мгновение закрыла глаза. ― Холлис их купил на распродаже четыре года назад. Тогда они были еще белыми. И все женщины в хоре из-за них бесились, потому что их очень трудно было держать чистыми. И что, будь у него жена, он ни за что бы не сделал такой глупости. Так у него возникла эта идиотская идея выкрасить мантии в пурпурный цвет. За этим делом я его и застала однажды в подклете. Мантии приобрели этот жуткий неоново-красный оттенок, а я как раз пришла в церковь с кассеролью для молодежной группы и увидела Холлиса с платьями в руках и с таким видом, будто он только что ограбил банк.

Марли все ждала, что Элиза в какой-то момент заплачет, но этого не случилось.

– Он очень старался, ― продолжала Элиза. ― Со всей истовостью. Для меня увидеть кого-то, кто так рьяно, от всей души заботится о чем-то совершенно приземленном ― и терпит неудачу, это… Ну, как сказать… Это заставило меня почувствовать, что, может быть, еще не все погибло.

Марли вспомнила, как Элиза спасла крошечного крольчонка почти из-под ботинка Мика, как та поливала свой огород ранним утром, как приводила его в порядок, старательно выдергивая сорняки. И так же бережно когда-то восстанавливала преследуемого войной мужа.

– И представляешь? ― между тем продолжала Элиза. ― Я расхохоталась. Клянусь, я никогда еще так сильно не смеялась. И это было так здорово, что мне захотелось никогда не расставаться с этим чувством. Как-то задержать его. ― Говоря это, Элиза не могла оторвать взгляд от мертвого священника. ― Холлис попросил меня помочь спрятать свидетельства его фиаско. Не могли же мы просто выбросить мантии! Кто-то наверняка нашел бы их в мусорном баке ― и Холлиса снова бы назвали неудачником. А потому мы решили закинуть эти мантии сюда, на чердак. У меня заныли ступни, а потому, когда мы закончили, я сняла туфли и села на кипу сложенной одежды. Холлис уселся со мной рядом, и мы оба перепачкались этой пурпурной краской ― и от этого лишь еще больше засмеялись. Я понимаю, это звучит глупо, но для меня случившееся стало спасением. После того уже ничто не могло нас остановить. Я была настолько одержима радостью, что теперь мне есть чего ждать от будущего, что кому-то со мной может быть весело, что кто-то говорит, как я чудесно выгляжу с распущенными волосами, что я даже не заметила, как вернулась домой босиком. ― Элиза покачала головой. ― Казалось бы, это должно было послужить мне предупреждающим знаком ― особенно при том, что я еще не раз потом возвращалась без обуви. Я просто не готова была это признать.

Марли обхватила себя руками.

– Вы любили его?

– Нет. ― Элиза выдернула из волос шпильку, и они рассыпались по плечам. ― Мне так долго казалось, что я что-то упускаю в своей жизни, а Холлис заставил меня понять, что я упустила ее всю.

– Как такое может быть? ― удивилась Марли. ― Ведь в вашей жизни столько всего хорошего.

На ее вопрос Элиза вытянула губы трубочкой. Она была глубоко разочарована, одинока и отчаянно желала быть понятой.

– В Евангелии от Матфея есть одна история. Притча о сеятеле. Знаешь такую?

Марли помотала головой.

– Она о селянине, что бросает семена в разные места ― одни среди камней, другие в тернии. И только то, что сеятель кидает в добрую землю, дает всходы и получает шанс к выживанию. А все другие умирают. Так вот, в собственной версии я всегда считала себя таким сеятелем. Тем, кто удачно посадил в землю семена. Моих детей и мужа. Даже тебя.

Элиза сделала паузу. Марли промолчала, ожидая продолжения.

– А теперь я понимаю, что вовсе не была никаким сеятелем. Что все это время я сама была зернышком, брошенным на худую почву. И у меня изначально не было никаких шансов.

Марли внезапно стало нечем дышать. На чердаке тяжело пахло химическим красителем и синтетикой, витал мускусный дух недавнего секса. И эта добропорядочная женщина ― такая величественная в представлении Марли, да и всего, пожалуй, Меркьюри ― была поставлена на колени собственным страданием. Собственной потерей.

Когда-то Элиза пренебрегла зовом о помощи Марли, предоставив ей самостоятельно разруливать свои дела. И теперь хотела, чтобы Марли подставила ей плечо, в котором сама всегда отказывала невестке.

– Давайте просто оставим его здесь и поедем домой, ― предложила Марли. ― Кто-нибудь его в любом случае найдет.

– Здесь же повсюду мои отпечатки пальцев! ― Элиза растопырила перед ее лицом ладони. ― Волосы, да вообще все, что только можно ― все на нем найдут.

– Значит, подчистим.

Голос у Марли прозвучал так резко, что она сама едва его узнала. Ее терпение к безразличности Элизы было уже на исходе. Но тут Элиза призналась ей как есть:

– У меня частые провалы в памяти. И никогда не знаешь, когда это случится. ― Она указала на свои туфли в углу, словно Марли могла забыть тот день в начале весны, когда нашла ее на улице босиком. ― И если я останусь здесь одна, то не уверена, что соображу, как добраться до дома. Потому-то я и позвала тебя.

Эта элементарная потребность вернуться домой и незнание того, как это сделать, смягчили озлобленность Марли. Когда-то она полюбила эту женщину ― еще до того, как все завертелось. И любила ее до сих пор. Это было не то чувство, которым она могла бы пренебречь.

– Вот как мы поступим, ― решительно сказала Марли. ― Я схожу сейчас в салон Джейд за хлоркой и аммиаком и какими-нибудь губками. Все вот это, ― она поглядела на труп, ― оставим как есть. Просто сотрем ваши следы. И кто-то его завтра здесь найдет.

Элиза кивнула. Ни спасибо не сказала ― даже ничуть не содрогнулась от того, на что подстрекнула невестку. Такое полное отсутствие сопереживания казалось немыслимым. И несомненно, когда-то Элиза была способна на это чувство. Куда же оно делось?

Своим ключом Марли отперла дверь салона и неслышно проникла внутрь. Черная пальма на стене сейчас смотрелась, точно растопыренные пальцы ведьмы. Марли зажгла в кладовой свет, открыла створку. Дверь задела швабру, и та с грохотом упала на пол. Затаив дыхание, Марли поскорее погасила лампу. Выждала немного. Когда она наклонилась взять с пола упаковку губок и канистру аммиака, в спину ей уткнулось что-то острое.

– Стой где стоишь, ― скомандовала Джейд и включила свет.

Увидев Марли, она выронила кухонный нож. В клетчатых пижамных штанах и футболке с принтом Exposé, с волосами, стянутыми в хвост, Джейд прислонилась к стене и, потирая глаза, стала разглядывать, что же пыталась умыкнуть у нее Марли.

– Черт, Мар, не знай я тебя так близко, я бы подумала, что ты решила избавиться от трупа.

Не говоря ни слова, Марли встретилась с ней взглядом, и Джейд потянулась за курткой, обронив лишь:

– Вот черт…

Следующие два с половиной часа они втроем всячески уничтожали следы присутствия Элизы в потайном помещении над казначейской. Три женщины, занимающиеся подобной чисткой, ― весьма внушительное зрелище. Стирающие частицы плоти, остатки влаги, запахи ― как будто от природы знали, что требуется для того, чтобы нечто перестало существовать за пределами памяти. Эти женщины знали, как подарить жизнь, чем ее поддержать, а также и то, как ее бесследно уничтожить.

Когда они закончили, Элиза рукой в перчатке прикрыла тело пастора одной из крашеных мантий.

– Не хотелось бы снова об этом напоминать, ― проговорила она, быстро переводя взгляд с Марли на Джейд и обратно. ― Мы все оставляем здесь, на этом чердаке. Можете мне поверить, умение молчать ― важнее, чем что-либо, для тех, кто хочет называться «Джозеф».

Марли не нашла, что ей ответить. Она была вымотана до предела, испачкана и перепугана. Она никогда еще не была так близка к Элизе и никогда не была так далека от себя самой. Элиза забрала свои темно-бордовые лодочки, и втроем они удалились тем же путем, каким и пришли сюда. Оставив открытой чердачную дверь и включенным свет. Домой они вернулись перед самым дождем и до утра не сомкнули глаз.

Наутро в доме Джозефов словно поселилось неотступное чувство вины. Обе женщины подспудно ждали, что вот-вот зазвонит телефон или к дверям прикатит полиция. Чтобы Элиза призналась во всем, что ей известно.

Однако известно им, на самом деле, было не все. На тот день, на вторник, в церкви была намечена покраска потолка ― так, чтобы все успело просохнуть до воскресной службы. Маляры прошли в казначейскую и все, что требовалось, покрыли толстым слоем блестящей белой краски.

Так уж получилось, что этими малярами были Патрик и Шэй, которых Мик нанял за половину той суммы, что пастор Холлис обещал дать Мику за работу. Было еще начало дня, и Патрик прогулял школу, и оба юноши были настолько поглощены не сказанными друг другу словами, что даже не могли предположить каких-либо последствий того, что густыми мазками наносят краску прямо поверх плотно заткнутого чердачного люка.

В тот же день, ближе к вечеру, Мик Джозеф внезапно спохватился, что ему еще должны заплатить за работу, выполненную Патриком и Шэем. Сев в свой «Астро», он подъехал к церкви, но пастора нигде не смог найти: ни в святилище, ни в его жилище, ни в подклете. Будучи далеко не из тех, кому бы можно зажать деньги, Мик Джозеф желал заполучить все причитающееся и обналичить чек на свое имя, расценивая эту сумму исключительно как свою собственность. Он пошарил по кабинету Холлиса, ища коробку с «малой кассой». Элиза пользовалась ею пару раз, чтобы купить большие пироги на крестины. Коробку он не нашел, зато обнаружил в столе собственноручно подписанное Холлисом письмо, где говорилось, что он отрекается от сана и уезжает во Флориду с любовью всей своей жизни.

Примчавшись домой необычайно рано, Мик застал жену за приготовлением своего любимого блюда на ужин и с удовольствием поделился с ней этой новой городской сплетней, которую, как ему казалось, он узнал первым. Элизу так потрясло услышанное, что она даже пролила на пол подливу со столь ценимого мужем стейка Солсбери.

Примерно в то же время Марли обнаружила, что нигде не может найти свое обручальное кольцо. Она запамятовала, что сунула его в карман, прежде чем взяться за уборку на церковном чердаке. Там оно и вывалилось, когда Марли опустилась на карачки, чтобы отдраить пол. Не зная об этом, Марли перерыла каждый уголок в своей квартире, но кольцо так и не нашла. А оно спокойно опустилось на мягкую подушку из мантий для хора, которые никто больше уже не надевал.

Кольцо осталось наглухо запечатанным на чердаке вместе с тайнами Элизы, чтобы их никто не обнаружил до тех пор, покуда на крыше звонницы крепко держится тонкий кусок медного фартука, прибитый руками Марли.