Весна 1992 года выдалась дождливой и насыщенной трудами. Мужчины часто работали до самого ужина, пока позволял световой день. Марли порой даже желала, чтобы пасмурных дней было еще больше. Она все так же занималась почтовыми рассылками и бухгалтерским учетом, а Тео мало-помалу учился ползать. То он выуживал из-под духовки сбившиеся комочки пыли, то стягивал с полки книжки Элизы. Он рос пухленьким и веселым малышом, любившим кататься колбаской из одного конца гостиной в другой. Еще не научившись ходить, Тео уже пытался облазить все кресла в квартире. Марли все труднее было звонить потенциальным заказчикам и все труднее принимать звонки. Тео столько всего хотелось сказать и сделать самому! И то, что так умиляло Марли как мать, чертовски раздражало как предпринимателя.

В квартире она себя чувствовала теперь, как в посудном шкафу: постоянно сумрачно и со множеством предметов, что могли опрокинуться и разбиться. Каждый день она ездила на ланч в салон Джейд ― просто чтобы пообщаться с другим взрослым. У Тео там имелись свои ходунки, и в них он шустро передвигался по салону, пока Джейд кого-то достригала или красила.

Среди бутылочек с шампунями и флаконов с лаками Марли ощущала себя намного более уютно, по-домашнему, нежели в особняке на Холлоу-стрит.

Иногда ей становилось очень одиноко в роли жены кровельщика. Как минимум раз в неделю Уэйлон уезжал с ночевкой: по срочным вызовам заказчиков, на инфракрасное обследование крыш или просто на объекты, требующие его непосредственного внимания. «Я так по тебе скучаю, Мар, ― говорил он, звоня ей поздним вечером из номера гостиницы. ― Это невыносимо». Уэй очень переживал из-за своих отъездов, но так уж они договорились. Им требовалось собственное жилье, а для этого необходимы были деньги.

Марли предлагала Джейд по-дружески бесплатно разобраться с ее бухгалтерией, чтобы та могла на практике усвоить то, что содержалось в ее старых конспектах с курсов. В Shear Sunrise все было устроено предельно просто: один хозяин, арендная плата, расходные материалы, коммуналка и страховка. Перед Рождеством у Джейд был хороший наплыв клиенток ― она мелировала волосы чуть ли не половине женского населения Меркьюри. Когда наступил Новый год, Джейд объявила, что пора оставить позади химическую завивку как пережиток из 80-х. Она в совершенстве овладела искусством создания перистой челки и объемных волн, стрижкой пикси и высветлением прядей. Теперь каждая дама в городе носила прическу в новом стиле ― особенно после того, как Джейд демонстративно выкинула свою плойку-гофре.

– Больше не делаю, ― отвечала она всем тем, кто требовал завивки. ― Вышло из моды.

Джейд родилась и выросла в этом городке, и клиентки ей полностью доверяли. В Меркьюри не было психотерапевта ― Джейд выполняла настолько схожие с ним функции, насколько это вообще было возможно. Марли любила наблюдать за работой своей лучшей подруги: хозяйка салона, парикмахерша и косметолог, готовая в любой день и любой час обновлять облик и душу. Если к советам Джейд по части личной жизни (что чаще всего сводилось к «Да брось ты его, я тебя умоляю!») ее клиентки прислушивались не всегда, то в плане причесок ее мнению доверяли. И приходили к ней снова и снова.

Холодным апрельским вечером под Back to Life в исполнении Soul II Soul[30] Марли свела приходы и расходы Джейд и объявила, что первый год работы салона ожидается вполне успешным. Набиралось все, как правило, по мелочам ― восковая эпиляция губ, подкрашивание бровей, высокая укладка.

– Еще парочка хороших торжеств ― и можешь отправляться на Ямайку! ― пошутила Марли.

У обеспеченных женщин, которые каждую неделю наведывались в салон Джейд, чтобы уложить волосы феном в гладкий боб или каре, имелись мужья с твердым окладом и стабильными выплатами, с работой вблизи большого города и гарантированной пенсией. Эти дамы не носили джинсы ― они предпочитали свободные брючки. Никаких кроссовок ― только пенни-лоферы. У них была такая уверенность в завтрашнем дне, какой никогда не знали ни Марли, ни Джейд. И все же подруги ни за что не хотели бы поменяться с ними местами. Они предпочитали полагаться лишь на самих себя ― так же как и мужчины семейства Джозеф.

– Тебе решительно надо нанять малышу няню, ― язвила Джейд, тоном копируя своих клиенток, не раз дававших Марли подобные советы. ― Всего на один вечер в неделю ― чтобы вы с Уэйлоном могли сходить куда-нибудь поужинать.

Марли протянула подруге половину сэндвича с индейкой, прихваченного из дома.

– На какие шиши?

Джейд откусила от сэндвича, задумчиво разглядывая черный силуэт пальмы на стене. Выглядела она сейчас точно так же, как и два года назад, когда Марли угостила ее в школе пластинкой жвачки. Пышные вьющиеся волосы были завязаны на макушке в длинный хвост.

– И все же ты заслужила, чтобы ночку как следует отдохнуть. Давай я посижу с Тео.

Марли была бы и рада согласиться ― ей несказанно хотелось провести ночь наедине с Уэйлоном. Но ведь Тео был настолько к ней привязан! Особенно к ее груди. Он с удовольствием сосал молоко, не признавая никаких бутылочек, да и Марли ― кто бы что ей ни советовал! ― давала ему грудь всякий раз, когда малыш был чем-то сильно огорчен. Сейчас это был единственный доступный ему способ утешения.

Тео поднял к ней свое пухленькое личико, потянувшись рукой к ее щеке. В этом жесте было столько безграничной любви, столько веры в нее! Марли понимала Тео ― малейшие перемены настроения крохи, его плач и его радости ― как никто другой. Точно так же, как Рут всегда понимала ее. Марли еще ни разу не приходилось разочаровывать своего малыша, и сейчас она почувствовала, как это неотвратимо маячит в недалеком будущем.

Джейд поняла ее переживания без лишних слов.

– Почти через два месяца у вас годовщина. Давай наметим на тот день?

Марли готова была расцеловать ее ― свою подругу, которая внимательна к ней так, как никто другой. Джейд, которая не сомневалась, что Марли все на свете по плечу, и которая никогда не рассчитывала, что та справится со всем сама.

– Разве не тебе на свидания-то бегать? ― спросила Марли.

– В этом городе? ― фыркнула Джейд. ― Я уж лучше побуду одна.

На лице у Марли, должно быть, очень зримо отразилась досада, поскольку Джейд, сжав на мгновение губы, добавила:

– Знаешь ли, одиночество ― это вовсе не наказание.

– Знаю, ― кивнула Марли. ― Мне просто хочется, чтобы ты и сама получала все то, что отдаешь.

Джейд еще раз куснула сэндвич.

– Ага, спасибо, что напомнила, ― сказала она. ― Ты должна позволить мне наконец платить тебе за ведение моей бухгалтерии.

Марли решительно отмахнулась.

– Ты стрижешь меня бесплатно и сидишь с ребенком. От нашей сделки я в большем выигрыше! ― Тут она взяла Джейд под руку: ― Слушай, а сделай мне завивку? В память о старых добрых временах?

– Да ни за что! ― Джейд расправила один из длинных темно-янтарных локонов Марли. ― Мы никогда не изменим стилю детей цветов![31] И мне плевать, что прическа уже не в моде.

Подруги рассмеялись, Тео энергично заскользил в ходунках по полу, и в этом крошечном салоне на углу одной из улиц небольшого городка Ржавого пояса Америки[32] Марли сейчас чувствовала себя совершенно как дома.

В тот день Марли просидела у Джейд дольше обычного, и по дороге домой Тео заснул в своем автомобильном кресле. Марли не тянуло возвращаться в большой особняк мужниной семьи, в свою квартирку. Назад во владения Джозефов, где у Элизы наверняка уже стоял в духовке ужин. Марли планировала в три забрать у школы Шэя, а потому, давая Тео поспать, неспешно покатила по городу.

Меркьюри понемногу становился для нее своим. Марли сделала петлю мимо почты, куда она с черного хода приносила стопки писем, мимо библиотеки, куда по вторникам ходила с Тео на «Час сказки». Миновала резкий поворот дороги, который неизменно затапливало после ливней.

Весна вовсю пробивалась бутонами сирени и побегами нарциссов ― но зима еще держалась, не торопясь уходить. Повсюду ― на бордюрах, парковках, ступенях крыльца ― плотно налипли бугорки грязного снега. В старенькой «Шеви» сломался отопитель, и Марли начал пробирать холод. Тео был пристегнут в кресле на заднем сиденье. Она посмотрела на сынишку в зеркало заднего вида… И взгляд ее уловил сзади кое-что еще. Кто-то, сойдя с придорожного сугроба, заковылял к перекрестку. Марли, притормозив, остановилась и повернулась, чтобы получше рассмотреть.

Там была Элиза… которая переходила дорогу босиком.

Марли развернула машину и, остановившись прямо перед свекровью, выскочила на дорогу:

– Элиза! Что вы тут делаете?

– Да вот, вышла прогуляться, ― ответила Элиза и посмотрела на свои ноги: ― Но потеряла сапожки.

Марли повнимательней вгляделась в Элизу, стоящую без обуви посреди студеной грязной улицы. Пуговицы у нее были застегнуты наперекосяк, будто делалось это в крайней спешке.

– Где?

Элиза настороженно уставилась на нее в ответ, заморгала, и Марли, не выдержав, взяла ее за руку:

– Давайте-ка скорей в машину.

Она усадила Элизу на пассажирское сиденье и лишь теперь сообразила, что чулки у той промокли от снега.

Притормозившая позади них машина посигналила, после чего объехала «Шеви». Достав из багажника запасной плед, Марли обернула им ноги и в особенности ступни Элизы.

Ситуация была явно ненормальной.

– Элиза, сколько вам лет? ― спросила она у свекрови.

Та возмущенно фыркнула.

– Ты и так знаешь, сколько мне лет.

– Ну, все-таки ответьте.

– Сорок шесть.

– А какой у вас адрес?

– Ты про этот странный дом на Холлоу-стрит? ― Она преувеличенно расхохоталась. ― Да в самом деле, Марли! Я просто где-то обронила сапожки. Только и всего. Случайная неприятность.

И все же Марли знала, что эта «неприятность» уже случалась.

Поскольку машина слишком застоялась на дороге, Тео беспокойно заерзал у себя в креслице. Включив передачу, Марли нажала на газ, направляясь к начальной школе Меркьюри.

– Я немного прокачусь по городу, просто чтобы Тео снова заснул.

Элиза ничего не ответила.

В молчании они не торопясь проехали по улицам Меркьюри. Мимо церкви, где надежно держался прибитый руками Марли фартук. Мимо магазина шоколада, где в воздухе сладко пахло кокосом. Именно там Марли с Джейд любили лакомиться мятными конфетами. Всю дорогу Марли без конца поглядывала по сторонам, не найдется ли где обувь Элизы. Та наблюдала за этим с каким-то странным видом ― чем-то между смятением и невозмутимостью.

Марли настолько умоталась с работой и ребенком, что даже не сознавала: когда ей одиноко из-за отсутствия работающего допоздна Уэйлона, Элиза точно так же остается одна. И когда их мужья были в отъезде, женщины никогда вместе не ужинали. Когда, бывало, вечером приходил Патрик, они с Шэем ели равиоли вместе с Марли на диване в ее квартире наверху, попутно играя в «Утиную охоту» на приставке Nintendo. Элиза никогда не пыталась к ним присоединиться, и Марли вполне понимала это желание побыть одной. Вот только чего она никак не могла понять, так это стремления свекрови куда-либо сбежать.

Элиза никогда не готовила для себя, как будто не считала, что ради себя стоит хлопотать. И горечь от этой мысли уняла поднявшийся в Марли гнев. Она тосковала по совместным ужинам с Элизой. По тому, что могло бы у них быть.

– А знаешь, ― заговорила наконец Элиза, когда Марли встроилась в длинную автомобильную очередь желающих забрать детей из школы, ― когда-то, когда Тео станет взрослым, ты будешь вспоминать об этих днях… ― Она пригладила свои светлые волосы, и Марли заметила, как у свекрови под глазами сквозь въевшийся тональник проступили морщинки. Еще пара мгновений, и потекла тушь.

Марли ожидала, что сейчас Элиза выскажет то, что все вещают в таких случаях: мол, ты будешь жалеть об этих временах. Люди вечно говорили ей это вскользь, один за другим ― как будто все они падали в колодец, и эти слова были лишь бесконечно повторяющимся эхом. Марли и так уже чувствовала, как от нее ускользает время жизни, и каждый день напоминал ей о том, что ее тело не принадлежит больше ей одной.

Однако Элиза сказала совсем иное:

– И, оглядываясь назад, ты будешь невероятно горда тем, что сделала все это сама.

Очередь машин продвинулась немножко вперед.

– Горда? ― Марли почувствовала, что вскипает, несмотря на царящий в салоне холод. Она стала нервно ковырять французский маникюр, что только утром сделала у Джейд.

– Ну да. ― Элиза провела пальцем по осевшему на окне конденсату. ― Ты ведь сделала все это безо всякой помощи со стороны.

Марли так крепко сжала руль, что он начал прилипать облезшими кусочками к ее ладоням.

– Вы правда так считаете, Элиза?! Может, за это еще и награда в итоге положена? Приз за независимость? Уверяю вас, за то, что никто не помогает, никаких наград не дают. Все, что у меня есть, ― это вечная измотанность и ежедневная доза обиды.

Элизу как будто нисколько не тронули ее слова. Некоторое время она молча наблюдала, как из здания школы выходят дети. Шэй с Патриком, которые сперва было вплотную шли вдвоем, вместе разглядывая последний выпуск «Росомахи», разделились, когда Шэй заметил машину Марли.

– У тебя есть муж, который тебя любит, ― произнесла Элиза. ― А это гораздо больше, чем многие могли бы похвалиться.

Элиза возвела Уэйлона на пьедестал лишь за его порядочность. Интересно, подумалось Марли, когда же ее собственные мерила успели так опуститься? Она могла бы возразить Элизе, что Мик тоже, по-своему, ее любит. Но Марли на самом деле не знала, так ли это. Или же он любил только себя и свои грандиозные идеи. Она никогда даже не видела, чтобы Мик вообще смотрел на жену как на женщину.

Шэй распахнул заднюю дверцу, садясь в машину. Взгляд его зеленых глаз заметался между матерью и Марли.

– Что случилось? ― спросил он.

– Ничего, Крошка Шэй, ― ответила ему Элиза, даже не глядя в его сторону. ― Расскажи-ка нам, как у тебя дела в школе.

– Мам… Ты без сапог?

Пальцы ног Элизы скрючились на полу, прижавшись к черному мягкому коврику. Чулки были мокрыми и грязными.

– Ах, да, ― отстраненно ответила она. ― Они где-то соскочили.

Марли прежде ни разу не видела ступней Элизы. Та всегда ходила дома или в туфлях, или тапках. И сейчас казалось, будто Марли стала свидетелем чего-то непозволительного, какой-то великой неловкости, которую хотелось бы скрыть. Когда Марли выезжала со школьной парковки, Шэй встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. Мальчишка был встревожен не на шутку, Марли тоже изрядно переживала ― старшие же мужчины рода Джозефов сейчас были далеко, трудясь где-то на крыше.

К тому времени, как подошла годовщина свадьбы Уэйлона и Марли, Тео начал спать всю ночь не просыпаясь. Он засыпал, закинув руки над головой и слегка повернув лицо, ― и в профиль сынишка был вылитый Уэйлон. С этими семью часами его беспробудного сна Марли как будто нежданно попала в отдохновенный рай и снова почувствовала себя человеком. Как Джейд и обещала, в вечер годовщины она забрала Тео к себе в квартиру над салоном. У нее был там детский манеж, детское кресло-качалка и три разных диска Шаде[33], которые она планировала проигрывать малышу. А еще Джейд строго-настрого велела родителям им не звонить.

Уэйлон вывел Марли на крыльцо перед салоном.

– У меня для тебя сюрприз, ― прошептал он ей на ухо. Несколько слов, действовавших так же опьяняюще, как и те, когда он спросил ее: «Что ты хочешь, Марли?»

К школьному выпускному весь Меркьюри украсили голубыми и белыми шариками, ленточками, щитами с поздравлениями от местных бизнесменов. Один из них был от фирмы «Джозеф и сыновья», который Марли делала собственноручно. Ей уже таким чуждым казался этот «обряд инициации», который сама она прошла всего год назад. Казалось, ее целые океаны отделяли от девчонки, которой она тогда была, и Марли по той себе нисколько не тосковала. Ей нравилась женщина, в которую она превращалась: смелая, умная, лишенная мелкого эгоизма. Единственное, по чему сокрушалась Марли в прошлой жизни, ― так это по отсутствию клаустрофобии, по тому, что ей неведомо было чувство вины за недостаток признательности к родственникам мужа, а также по тому, что тогда не было причин переживать из-за теряющей обувь Элизы. Все это никак не касалось Уэйлона ― Марли несла свое бремя лишь на собственных плечах.

Все началось с одной маленькой тайны, а потом не так и сложно оказалось скрыть что-то еще, потом еще. И просто вообще ничего не говорить. Рут всегда учила Марли, как важно занимать свое место и открыто высказывать собственное мнение. Но почему в доме Джозефов подобные вещи обходились ей так дорого? Впрочем, здесь и сейчас, в машине Уэйлона, они были только вдвоем. И так у них получалось общаться лучше всего.

По 79-й автотрассе Уэйлон повел машину на юг, высунув из окна руку. Было жарко, но в салон задувал ветерок, по радио пели дуэтом кантри Дон Хейли и Патти Смит. Марли с Уэйлоном промчались мимо череды дорожно-строительных конусов, каждый из которых вспыхивал в окне размытым оранжевым пятном. Оба они сейчас будто рождались заново: устремляясь куда-то вперед, а не держась на месте. Они были еще очень молодыми, и столько всего было впереди!

Не доезжая до моста, который вел к центру Питтсбурга, Уэйлон свернул на съезд. Карта ему была не нужна. Эти улочки он знал как свои пять пальцев. Вскоре они въехали на пустую парковку возле неказистого серого здания, и Марли сразу поняла, что это не ресторан, и не кинотеатр, и не отель.

– Уэй? ― спросила она. ― Что это?

Уэйлон вручил жене каску, и Марли ее сразу надела.

– Пойдем. Сейчас увидишь.

Он провел Марли к тыльной стороне здания, где к стене крепилась кованая железная лестница. Вела она прямо на крышу.

– Уэйлон… ― обронила Марли, чувствуя, как потеют ладони.

– После тебя.

Она поднялась на одну перекладину, затем на другую, на третью… и так пока не взобралась на трехметровую высоту, которая ощущалась как все десять метров. Пообещав себе ни за что не струхнуть, Марли полезла впереди Уэйлона на самый вверх.

Ступив наконец на крышу, она почувствовала под ногой твердую поверхность из шлакобитумной смеси. Запах смолы смешивался здесь с витающей в воздухе сладостью…

– Я знаю, что это за место! ― воскликнула Марли, сдергивая с головы каску. ― Это фабрика печенья!

Уэйлон кивнул.

– Твой первый большой заказ. Ну, не считая церкви, разумеется, – подколол он и расплылся в улыбке.

Марли покраснела: между ними это было необсуждаемым воспоминанием.

Уэйлон указал рукой в дальний конец крыши у большой вытяжной трубы. Там уже было расстелено покрывало и заставлено тарелками с сэндвичами из любимого магазинчика Марли, с сахарным печеньем, а также двумя банками светлого пива Rolling Rock.

– Как же тебе это удалось? ― удивилась Марли.

Они никуда не ездили на медовый месяц. Не хранили в морозилке верхушку свадебного торта, приготовленного Рут[34]. Единственным подарком на годовщину был для них общий бизнес, куда они полностью вложились, да еще, пожалуй, сын, оставленный на ночь у подруги.

– Не без помощи, конечно, ― ответил Уэйлон. ― Здешняя секретарша очень тебя любит.

Наклонившись, Марли провела ладонями по слою грубого каменистого шлака. Битум под ним разогрелся на солнце. Здесь, далеко от родительского дома Уэйлона, она испытывала гордость, что тоже представляет семейство Джозеф, которые внесли свой вклад в строительство чего-то столь прочного и надежного. Они сели с Уэйлоном рядышком у края крыши и стали любоваться закатом.

– Вон то, и вот это, и вон то еще… ― Перед ними распростерся городской пейзаж с множеством промышленных предприятий, и Уэйлон указывал жене на те крыши, что перекрывал с отцом и братом.

Джозефы основательно закрепились в этом городе, в абрисах его крыш и силуэтах домов, в его защите от всякой непогоды. Глядя на эту суровую черноту крыш на фоне золотистого неба и светло-лиловой короны уходящего светила, Марли поняла, что больше никогда за всю оставшуюся жизнь не увидит ничего столь прекрасного, столь глубоко личного и столь беспредельного. Вместе с Уэйлоном они создали Тео. И это тоже было их творение.

– Вот это, ― Уэйлон обвел рукой городской пейзаж, ― самое лучшее в нашей жизни. И ты заслуживаешь того, чтобы этим любоваться.

Марли открыла было рот, чтобы сказать спасибо, но слова не выходили. Совсем не так она когда-то воображала свое будущее, тем не менее она успела уже обжиться в этом мире, врасти в него, сделать своим собственным.

И все же Марли не могла не задаться вопросом: может ли оказаться призванием та жизнь, которую она сама бы ни за что не выбрала?

И то ли надо поблагодарить мужа, что сделал ей такой подарок, то ли все это она подарила себе сама?

– Я знаю, этот год выдался тяжелым, ― сказал Уэйлон. ― Но для меня он был самым счастливым в жизни.

Он приподнял ее, поставив рядом с собой на колени, так что их глаза оказались совсем близко. Он был таким красивым и юным, таким сильным и нежным ― и все таким же нерешительным, как тот Уэйлон на крыше возле кладбища, который боялся забрать то, что, по его мнению, принадлежало брату. Отголоски тех, кем они тогда были, по-прежнему витали вокруг них, точно пепел.

И сейчас их притяжение друг к другу сделалось еще сильнее.

Уэйлон взял ее ладони в свои:

– Я так крепко люблю тебя, до боли. Но ты сама счастлива?

– Что ты имеешь в виду?

Душа у Марли распахнулась сейчас так широко, что, казалось, могла вместить целый город. Порой она ощущала собственное счастье, как угасающий закат, прекрасный, но далекий пейзаж, который она могла лишь лицезреть, им не владея.

– Я хочу сказать, что и моя жизнь, и моя профессия, и моя семья ― все это легло на тебя.

Уэй чувствовал себя виноватым, что был таким и не умел дивиться чудесам, которых не видел. В глубине души Марли догадывалась, что, став матерью в столь юные годы, она заплатила куда бо́льшую цену, чем Уэйлон. Впрочем, она считала, что такие вещи не поддаются измерению. Во что превратится любовь, если начать ее сопоставлять?

«Ты ― рассказчица этой истории, ― напомнила она себе. И от того, как замечательно все складывалось, Марли испытывала гордость. ― Ты ― Марли, которая осталась».

– Может быть, кто-то считает, что мы с тобой все сделали не так. Но, Уэйлон, я бы ни за что не хотела что-то менять. Ведь главное ― что мы вместе. ― Марли опустила голову ему на грудь. ― Поверь мне.

– Я верю. И доверяю свою жизнь.

– А я тебе – свою.

Говорили они серьезно и искренне, потому что были так молоды и так изголодались друг по другу. И время их недолгой свободы потихоньку истекало. Им хотелось законсервировать это ощущение возможностей, поймать их и задержать, пока они не обернулись сожалением.

Уэй поднял руки Марли над головой, стянул с нее блузку. От легкого вечернего ветерка ее обнаженная кожа покрылась мурашками. Уэйлон провел большими пальцами по слегка выступающим ребрам, покрыл поцелуями шею, зашептал ее имя. Марли казалось, будто она парит над крышей, удерживаясь за нее лишь тем, что цепляется ногтями за спину Уэйлона.

Они опустились на покрывало. Они были одни и могли не торопиться. И у них так и не нашлось времени на ужин.

В ту ночь Уэйлон сделал Марли подарок: она могла стонать и кричать, как ей хочется. Наконец им не нужно было спешить, не нужно было сдерживаться и таиться. Уэй любил ее снова и снова, и все равно никак не мог ею насытиться. Он энергично двигался в ней, пока Марли не начинала пронзительными криками оглашать все вокруг. Наконец, в сладком изнеможении, они заснули, и Уэйлон разбудил ее перед рассветом, чтобы Марли увидела просыпающееся за городом солнце.