Вот только сорить-то им, как оказалось, было нечем.

Учитывая огромный дом Джозефов и три принадлежащих семье автомобиля, Марли полагала, что денег у них много. По крайней мере, куда больше, чем имелось у них с Рут. Когда она отправилась в банк «Меллон» напротив мэрии, чтобы обналичить чеки Уэйлона, то не могла взять в толк, почему на их бизнес-счете не прибавилось средств. Ежемесячный баланс оказался намного меньше, чем они заработали за первое полугодие.

Марли отследила каждое поступление с тех пор, как они с Уэйлоном поженились, равно как и стоимость расходов на каждый заказ. Для начала она скрупулезно выписала все эти данные в свой блокнотик в клетку. Затем все перепроверила у себя специальной программой на «Макинтоше». Ответ на эту головоломку, как подозревала Марли, содержался в беспорядочном нагромождении чеков, которые Мик держал в своем импровизированном кабинете.

Всю осень она ждала, что бизнес-счет выправится сам по себе. Однако делалось только хуже.

Однажды, за четыре дня до Рождества, где-то во второй половине дня, когда Тео заснул, Марли, прихватив с собой радионяню и блокнот, отправилась в кабинет Мика. Пол там был заставлен многочисленными стопками виниловых пластинок, а под окном в дальнем конце комнаты помещался массивный деревянный письменный стол, весь заваленный бумагами. Рядом стоял картотечный шкаф, где ни один из ящичков не был задвинут как надо.

В некотором смятении Марли направилась к нагромождению документов.

Мик разработал собственную систему хранения архивов, какой бы странной она ни была: бесформенные стопки чеков, расписок и квитанций, собранные за год, венчались соответствующей каталожной карточкой. Так что эта груда бумаг не была беспорядочной в буквальном смысле слова, но сам объем ее обескураживал ― причем за каждым клочком бумаги для Мика скрывалась целая история.

Марли села за стол, вытянула наугад ящик. В нем лежали две запылившиеся фотографии в рамочках. На одной была Элиза и еще три молодые женщины, очень похожие на нее, ― по-видимому, сестры. Хотя с тех пор, как Марли поселилась в Меркьюри, они не приезжали ни разу.

На втором снимке были Мик с Элизой ― ненамного старше, чем сейчас Марли с Уэйлоном. Они стояли на фоне тормозного вагона с младенцем Бэйлором на руках, и Мик глядел вправо от камеры, словно готовясь к фотовспышке. В доме вообще было крайне мало фотографий с Элизой и Миком в качестве новоиспеченной супружеской пары, а еще меньше ― с семьями, откуда они происходили. «Что же такое случилось? ― стало любопытно Марли. ― Почему Мик с Элизой живут так изолированно?»

Между тем ее внимания ждали квитанции и чеки, скопившиеся здесь, точно снежный нанос после бури.

Марли решила начать с прошлого, 1990 года и уже оттуда продвигаться к сегодняшним дням. Ей не понадобилось много времени, чтобы выявить источник проблемы. Во всех этих бумажках ― чеках из бакалеи, химчистки, обувного магазина и прочего ― не было никакой иной логической взаимосвязи, кроме того, что все это шло на личные нужды. Мик относился к фонду фирмы как к индивидуальному расчетному счету, причем, судя по состоянию его кабинета, делал он это уже давно.

В какой, интересно, момент доходы компании перестали принадлежать одному Мику и он стал делить эти средства с сыновьями? На это Марли затруднялась ответить.

Она настолько была поглощена исследованием этого бумажного царства, что не заметила, как в дверях нарисовалась мужская фигура и пахнуло куриным супом с вермишелью. Когда Бэйлор кашлянул, привлекая к себе внимание, и Марли вскинула на него взгляд, она ожидала услышать какое-нибудь ехидное замечание ― вроде того, что желающему стать настоящим кровельным магнатом нужно нечто побольше, чем розовый лак на ногтях. Но, должно быть, ее лицо было настолько сосредоточенным и поникшим, что острить Бэй не стал.

– Что-то не так?

Бэйлор ступил в этот бумажный кавардак, прикрыл за собой дверь, поставил кружку-супницу на стол.

– Ваш отец, ― тихим голосом сообщила Марли, ― разоряет счет компании.

Прищурившись, Бэйлор провел указательным пальцем по шраму под ухом. Прежде Марли ни разу не замечала у него этого шрама.

– А на что?

Марли вспомнился самый первый ее ужин в доме Джозефов, когда Мик закатил в музыкальную комнату старое пианино, а потом долго пытался очаровать их своими песнями. За минувший год это был не единственный преподнесенный Миком сюрприз. Старый отцепной автодом, который он летом запарковал во дворе, гончарный круг, небольшая печь для обжига, с которой он все возился у себя в подвале. Марли предполагала, что он получал все это за работу. Мик ведь постоянно где-то подхалтуривал: то кому-то чинил крыльцо, то белил забор, то заливал бетон, то перекладывал трубы. Теперь же Марли заподозрила, что он попросту разворовывал те средства, что должны были пойти на покупку расходных материалов.

– Бэй, при том, сколько денег у нас пропало, я даже не уверена, что нам хватит хотя бы на мастику для тех заказов, что Уэйлон уже успел оформить.

Бэйлор ругнулся. С задумчивым видом взял в руки кружку, потом поставил обратно.

– А кто управляет финансами фирмы? ― спросила Марли.

– Папин кореш по Вьетнаму.

Марли приготовила блокнот:

– И как его зовут?

– Кореш.

Марли швырнула на стол ручку.

– Ну ты чего? ― непонимающе уставился на нее Бэй. ― Отец его так и называет: Кореш.

– Мне понадобится телефон этого Кореша, ― сказала Марли, понимая, что это как раз будет самое простое во всем деле. ― Кто-то должен его остановить. Я про вашего отца.

Бэйлор проворчал что-то неопределенное.

– Давай я поговорю с Уэйлоном, ― предложила Марли.

Бэй насмешливо фыркнул.

– Уэйлон черта лысого на отца попрет. Сама знаешь.

Марли молча поглядела на него, ожидая продолжения. Наконец Бэйлор недовольно крякнул.

– Ладно, я поговорю с ним, ― пообещал Бэйлор. ― Но могу сразу сказать: он не изменится.

Марли в раздумьях провела рукой по волосам.

– Ты мог бы открыть второй бизнес-счет на свое имя. А долю Мика тогда будем переводить на уже существующий.

Она говорила так, будто прекрасно знала, как это делается, что на самом деле не соответствовало истине. А еще ей вдруг припомнилось, с каким отвращением воспринял в сентябре Бэйлор ее присоединение к их рабочей троице.

– Если это, по-твоему, вообще хорошая идея, ― добавила Марли.

– Думаю, хорошая.

Бэйлор вновь взял кружку. Выглядел он совсем еще юным в свои девятнадцать лет: с новой стрижкой, в зеленом свитере, с яркими блестящими глазами. Бэй посмотрел на Марли так, будто только что впервые распознал в ней что-то родственное ― то, что Марли теперь несла бремя, очень похожее на его, ― и его это огорчило.

В этот миг Марли пожалела, что они с Бэем не могут начать все сначала. Она была так озабочена тем, кем не быть Бэйлору ― ни девушкой, ни сотрудницей, ни даже другом, ― что ни разу не задумывалась о том, кем она ему, по сути, стала. Сестрой. У Бэйлора никогда не было сестры, как и у Марли не было брата.

– Новый банковский счет все равно не решит проблему недостающих денег, ― сказала она.

– Я об этом позабочусь, ― ответил Бэйлор и, проглядев несколько лежавших на столе квитанций, сунул их в карман.

На следующий день после Рождества к заднему входу особняка Джозефов подкатил огромный грузовик скупщиков. На его неприлично резкий гудок быстро собрались зрители, глазевшие на зрелище со всех крылечек, начиная с похоронного бюро напротив и до дома Энн, чьи дети выскочили прямо в пижамах.

Элиза за этим не наблюдала: ее саму никто не видел со вчерашнего вечера.

В грузовик погрузили пианино Мика вместе с двумя складными лестницами, к заднему борту прицепили автодом. Прежде чем все это тронулось прочь, Бэйлор отдал ключи от «Камаро», на восстановление которого потратил три года. Почесал ладонью лицо, кашлянул, затем зябко похлопал ладонями. Держа в руках завернутого в шерстяное одеяльце Тео, Марли стояла с противоположной стороны дверного проема, глядя на Бэйлора, провожавшего взглядом свою машину, за рулем которой сидел кто-то другой. Он сунул в карман толстую пачку денег, вид которой подействовал на Марли удручающе.

В тот день она поняла, что именно так умел любить Бэйлор. Это был единственный известный ему способ. Через боль.

Мик, надувшись, скрестив руки на груди, стоял в противоположном углу террасы. Свою шляпу в косую клетку он оставил в доме, и теперь кончики ушей у него покраснели от холода.

– Смирись и расслабься, ― похлопал его по спине Бэйлор, после чего зашел в дом.

Уэйлон заметил Марли на террасе, когда спустился из их квартиры. Соседи уже вернулись в свои теплые дома, и она понуро глядела на опустевшую улицу. Даже Энн ушла к себе, не оглядываясь. Марли могла бы рассказать мужу, что совсем не так давно наблюдала некую сцену между Энн и Миком. Просто чтобы с кем-то поделиться. Но к чему ей это делать в такой день, как сегодня. Когда ее муж узнал, что отец ― вор?

– А кто все это забрал? ― спросила она Уэйлона.

Уэй остановился рядом с ней, и Марли прильнула к его теплому боку.

– У Бэйлора есть знакомый чувак, который скупает барахло за наличные.

Рождество в этом году прошло невесело. Марли с Уэйлоном вернули в магазин все свои подарки, за исключением подарка Шэю: скинувшись все вместе, мальчишке купили бирюзовую ударную установку, увидев которую возле елки, Шэй залился слезами от счастья. А уж это стоило каждого потраченного пенни!

Марли знала, что теперь всей семье придется экономить по возможности на всем, однако они с Уэйлоном не пожертвовали своим имуществом так, как это сделал Бэйлор, из-за отцовского неблагоразумия.

– Бэйлор ведь ничего не попросил тебя продать, ― сказала Марли. ― Почему?

Уэйлон выдохнул теплом в ладони.

– Видимо, потому, что у нас ребенок.

«Дело наверняка не только в этом», ― подумала Марли. Бэйлор явно хотел их избавить от чего-то еще.

– Едва ли это справедливо, ― молвила она.

– Жизнь вообще несправедлива, ― хмыкнул Уэйлон, засовывая руки в карманы. ― Отец всегда любил нам это повторять, еще сызмальства. Знаешь, как он иногда делал? Бэйлору совал пятидолларовую бумажку, а мне ― четвертак[29]. Или наоборот. И приговаривал: «Жизнь несправедлива, мальчики. И лучше уяснить это сейчас». Это дерьмово выглядело, и даже тогда мы понимали, что это дерьмово. Бэйлор никогда деньги не брал. Он просек, что за этим стоит манипуляция, даже без попутных слов. Самое худшее, что можно сделать Бэйлору, ― дать ему почувствовать, что им играют. Кстати, он теперь внушает Мику, что будь он проклят, если не сможет вложить в кассу собственные деньги.

– Думаешь, до Мика это доходит?

– Нет, не думаю. ― Вздохнув, Уэйлон натянул капюшон куртки. Затем достал из кармана зажигалку и попытался зажечь ее, как делал всегда, когда чувствовал себя неуютно, хотя он и дал слово Марли, что завязал с сигаретами. Ветер был настолько сильным, что пламя мгновенно погасло.

– Мне кажется, твой отец опасный человек, ― сказала Марли.

Эта мысль уже давно крутилась у нее в мозгу, но лишь теперь Марли решилась ее озвучить.

В небе с громким криком пролетел черный дрозд.

– Он безобидный, ― ответил Уэйлон так, словно сам уже не очень в это верил. Как будто не убедился, что у Мика есть два старших сына, всегда готовых внести за него залог и все исправить, что бы тот ни натворил.

Пришла зима, и жизнь на Холлоу-стрит словно примолкла. Марли с Уэйлоном держались в стороне от родительского дома. Они часто играли в «Монополию»: Марли выбирала себе фишку собаки Скотти, а Уэй ― цилиндр. По очереди они убаюкивали Тео. Вместе посмеивались над пристрастием Бэйлора к куриному супчику. Занимались любовью, стараясь как можно меньше шуметь. Кровать их располагалась как раз над ванной комнатой, которой пользовались все Джозефы, жившие ниже этажом. И она отчаянно скрипела. Чтоб не кричать, Марли прихватывала зубами Уэйлона за плечо, и ему это нравилось. Как нравилось делать все, чтобы заставить ее «сломаться». Это была их игра для двоих. Уэйлон подталкивал Марли все ближе к краю, пока уже она не в силах была сдерживаться.

– Тш-ш-ш, ― шептал он при этом, прокладывая дорожку из поцелуев к самому низу живота. ― Малыша разбудишь.

Она обзывала его паршивцем, и они принимались бороться, и он позволял Марли положить его на лопатки, после чего игра начиналась снова.

Стены и полы в доме были тонкими, как бы им ни казалось, что живут они в сотнях миль от остального родительского дома. Студеными ночами Марли слышала снизу скрипы, медленные и размеренные, как будто кто-то расхаживал по коридорам после полуночи до раннего утра. Она гадала, кому из Джозефов не спится. Это мог быть кто угодно: и Бэйлор с вечной неприкаянностью, и Мик с неуемным аппетитом, и Элиза со своей потребностью удовлетворить их нужды. Даже Крошка Шэй, который чуть ли не спал с новыми барабанными палочками, имел достаточный повод для бессонных ночей: братья, что шли впереди него, оставляли за собой чересчур глубокие и трудно одолимые колдобины. Бывало, когда Патрик оставался у него с ночевкой, Марли слышала, как они пробирались к морозильной камере в подвале, где Элиза держала мороженое.

Сама же Марли частенько лежала без сна, в то время как Уэйлон, обняв ее одной рукой, крепко спал. Его золотая цепочка поблескивала в ночной полутьме, ресницы слегка подрагивали. Душу ее переполняла любовь к тем, кто мирно посапывал сейчас на расстоянии протянутой руки ― ее муж и сын. Марли пугало то, что она настолько нуждалась в них обоих и так сильно была им нужна, хотя это и была как раз та любовь, о которой она грезила. И все же она чувствовала, как давит на нее осознание хрупкости, недолговечности этого состояния. Ведь жизнь не всегда бывает такой тихой и безмятежной ― даже на утренней заре.

Ее снедала тайна, раскалывавшая ее существо надвое. В первую очередь это, естественно, была правда о связи Мика и Энн. Но было еще кое-что, не дававшее Марли покоя. И это второе заключалось всецело в ней самой.

Марли стыдилась своей глубокой ненависти к свекру. Она поглубже запрятывала этот секрет, но он все равно постоянно высовывался, преследовал ее, нашептывая о себе по ночам и будя на рассвете. Мик определенно видел ужасные зверства на Вьетнамской войне, в этом она не сомневалась. Но было нечестно и неправильно то, что лицезрение жестокостей как будто наделило его правом строить собственные замки на спинах своих сыновей. В несправедливости этого Марли была убеждена как никогда и ни в чем.

Им с Уэйлоном необходимо было совсем отделиться от родительского дома. И не потому, что им требовалось принадлежащее только им жилье или хотелось отойти от семейного бизнеса, а потому, что Марли ненавидела Мика Джозефа так, что порой это бывало нестерпимо. Она непременно скажет Уэйлону, что до конца года у них должен появиться собственный дом. И за эту надежду она цеплялась так же, как Уэйлон во сне держался за нее.