В конце августа, после рождения Тео, начались сильная засуха и жара. Уэйлон изо всех сил старался не впадать в панику по той причине, что ему требовалось быть в двух местах одновременно: на крыше, пока хорошая погода, и дома с младенцем и оправляющейся после родов женой. Его образ жизни не предусматривал ни больничных дней, ни отпуска по уходу за ребенком. Нельзя было терять драгоценное время до того, как на зиму придется заморозить все работы, к тому же Уэйлон хотел уже сейчас подготовить к будущей весне новый портфель заказов. Дождь явился бы и благом, и бедствием одновременно. Под ним никак бы не получилось закончить полученный заказ. А без него не сыскать, где протекает, чтобы не остаться без работы вообще.

Это противоречие во многом было схоже с парадоксальным ощущением его новообретенного отцовства. Когда Уэйлон отлучался, он чувствовал, что его место дома. Когда был дома, ему казалось, что он все время мешается. Он не мог кормить ребенка грудью ― а Тео как будто ничего больше на свете не желал. Потому, оставаясь дома, Уэйлон, как правило, занимался рекламным обзвоном предприятий по отдельной телефонной линии из своей маленькой квартиры, ногой покачивая люльку с Тео. Каждого потенциального заказчика он старался убедить, сколь важно вовремя принять профилактические меры. Но, несмотря на все его красноречие, собеседники Уэя никак не клевали на наживку. И к тому времени как Тео исполнилось уже четыре недели, Уэйлону не удалось взять ни одного заказа.

От этих неудач Уэй настолько впал в меланхолию, что Марли однажды выпроводила его из дома погулять с коляской.

– Пройдись давай по городу, проветри мозги, ― велела она. ― И погуляй подольше.

Был солнечный денек, и лавандового цвета флоксы на клумбе у Энн источали медовый аромат, когда Уэй по бугристому тротуару неторопливо катил коляску мимо ее дома. Сперва он направился в сторону автосалона, где минувшей весной «Джозеф и сыновья» перекрывали кровлю. Затем двинул к почте, затем к пиццерии, которая закрылась пару лет назад. И тут его пронзила внезапная мысль. Впервые в жизни Уэйлон оказался наедине с сыном.

Он ― отец.

Остановившись под раскидистым дубом, Уэйлон наклонился к коляске, вглядываясь в личико малыша. Тео поднял на него черные, как бусинки, глаза. Уэй не был уверен, что ребенок уже способен его нормально различать, но тем не менее почувствовал во взгляде сына острое разочарование.

– Я очень стараюсь, парень, ― сказал Уэйлон. ― Честное слово.

Затем Уэй продолжил прогулку, свернув налево мимо пресвитерианской церкви, которая отчаянно нуждалась в обновлении крыши, но приход никак не соглашался выделить на это деньги. Уэйлон увидел пастора Холлиса, который с тоскливым, отрешенным видом выглядывал из окна в алтарной части церкви. На солнце поблескивали крестики на его запонках. Священник вздрогнул от неожиданности, когда мимо прошел Уэйлон с младенцем в коляске.

Несколько мгновений пастор молча глядел на него, и Уэйлон постепенно осознал всю странность собственного появления: с коляской и в рабочей одежде ― причем явно без намека на работу, ― да еще и средь бела дня. И это при том, что меньше чем полгода назад любой знакомый горожанин, увидев Уэя в этот час на улице, позвонил бы его матери, чтобы донести, что тот прогуливает школу. Теперь у него была полнейшая свобода, без руля и без ветрил, и в то же время глубочайшая ответственность. И совершенно осязаемая неловкость при встрече с теми, с кем его пути пересекались в юности: они не могли понять, относиться ли к нему как к взрослому или как к подростку.

Кивнув пастору, Уэйлон двинулся дальше, мимо бакалейного магазина, где они чинили крышу три года назад, когда они с Бэйлором только начали помогать отцу во время летних каникул. Какую гордость он тогда испытывал, взявшись за отцовское ремесло! «Кровельное дело, ― сказал сыновьям Мик, когда те были еще мальчишками, ― это наше семейное». Отец Уэя рассматривал свой род занятий как солидное наследие детям. А мать видела в нем серьезную проблему, которую их отпрыскам предстояло разрешить. И пока что Уэй не понял, какую именно.

– Послушай, ― обратился Уэйлон к Тео, который засунул в рот левый кулачок. ― Ты можешь вообще ни дня не работать на крыше, если не захочешь. Договорились?

Тео, причмокнув, вытянул ручонку изо рта и широко улыбнулся папе. Неважно, что малец еще не умел по-настоящему улыбаться и что это скорее всего было сигналом об испачканном памперсе, ― но от этой улыбки сердце Уэйлона словно избавилось от скорлупы. Они с Марли сотворили нечто очень замечательное ― какими бы молодыми они ни были и как бы кувырком у них все ни завертелось. И доказательство этого находилось сейчас прямо перед ним.

То же самое они могли бы вместе сделать и в работе.

Тео тихонько сам с собой гулил в коляске, пока Уэйлон разнес визитки, что Марли положила ему в бумажник, ― и в кабинет мануального терапевта, и в скобяную лавку, ― после чего повернул обратно к дому. Прогулка с малышом явно пошла ему на пользу, избавив от мрачного расположения духа.

Уэйлон всегда гордился тем, что умеет без слов распознавать, что требуется людям. Как оказалось, у его жены это получалось еще лучше. Каким-то образом его Марли поняла, что необходимо именно ему.

К третьей неделе сентября на Меркьюри наконец хлынул дождь. Под самый конец летнего сезона от Янгстауна до южных окрестностей Питтсбурга разбушевался ураган, принеся в их городок сильные ветры и ливни. Мик, от души хлопнув себя по бедрам, выскочил на улицу и тут же промок насквозь. Даже угрюмый Бэйлор, который так и не поздравил Уэйлона и Марли с рождением ребенка, приплелся на террасу полюбоваться проливным дождем.

Марли глядела на них из окна своей квартиры, с мансарды, укачивая Тео: малыш с трудом засыпал днем. Марли только недавно перестала пачкать кровью белье, когда расхаживала с ребенком по квартире, силясь его убаюкать. Она поймала себя на том, что просыпается по ночам, ожидая, что Тео раскричится. Его плач мерещился ей даже тогда, когда кроха молчал. Что бы она там ни говорила Уэйлону, но она постоянно боялась, что Тео его разбудит. А вдруг, не выспавшись ночью, Уэй свалится где-нибудь с крыши? Ей жутко делалось от одной только мысли. Марли все убеждала себя, что с приходом зимы Уэйлон сможет отчасти принять ее заботы и у нее получится небольшой перерыв.

Пока же она постоянно поглядывала на телефон, как будто он мог вдруг отрастить крылья и улететь. «Звони же наконец, ― заклинала она про себя. ― Звони».

– Почему ты все время смотришь на телефон? ― спросил ее однажды Шэй, который любил растянуться у нее на диване с комиксами.

Элиза не одобряла одержимости Шэя марвеловской Росомахой, а потому Марли втихаря покупала ему очередной выпуск комиксов всякий раз, как видела их в продуктовом магазине. Шэй терпеть не мог школу и иногда ― без ведома Элизы, разумеется, ― прогуливал уроки, проводя время вместе с Марли. Он посвящал ее в мир комиксов, вместе они в час дня смотрели «Дни нашей жизни»[25] и ели спагетти прямо из кастрюли.

– Твоя мать рано или поздно узнает, что ты не ходишь на уроки, ― сказала она вместо ответа.

Шэй кинул комикс на кофейный столик.

– Я готов рисковать.

Марли рассмеялась, оторвав взгляд от телефонного аппарата.

– Почему ж ты так не любишь школу?

Шэй опустил голову к подлокотнику дивана, и на лоб ему свесился белокурый завиток.

– Из-за моих братьев каждый учитель заранее считает меня источником проблем. Они смотрят на меня так, словно уже знают насквозь. Мне говорят, чтоб я не дрался, когда я еще и сделать-то ничего плохого не успел. Если мне не хотят давать справедливого шанса, то почему я должен давать его им?

С этим Марли не могла поспорить. Будучи дочерью матери-одиночки, она на своей шкуре знала, каково это ― стать жертвой чьего-то досужего мнения.

И тут наконец зазвонил телефон. Передав ребенка Шэю, Марли попросила его пойти в спальню и закрыть за собой дверь. Затем села с торца кухонного стола с блокнотом, взяла ручку и наконец сняла трубку:

– Кровельная компания «Джозеф и сыновья», у аппарата Марли. Чем могу быть вам полезна?

Первый звонок был из кабинета мануального терапевта, который попросил, чтобы Уэйлон пришел и рассчитал смету. Вскоре телефон зазвонил снова. В соседнем городке в обувном магазине внезапно потекла крыша. Еще и на фабрике печенья на окраине Питтсбурга вода стала капать прямо в чан для теста. В итоге Марли договорилась о работе для всех троих Джозефов. Информацию ей предстояло передать Уэйлону, который, в свою очередь, должен был донести все до отца и брата. Уэйлон держался очень осторожно, стараясь не проболтаться домашним об участии Марли в семейном бизнесе ― как будто Джозефы считали, что присутствие женщины в их деле может все порушить.

Последним в тот день позвонил пастор Холлис, который обнаружил течь (как и предсказывали все трое Джозефов) в скате крыши прямо под башней звонницы.

– Я могу на следующей неделе прислать к вам Мика или Уэйлона, чтобы прикинуть размер работ и определить их стоимость, ― сказала Марли.

– Я хотел спросить… ― Холлис замялся. ― Не могли бы вы сами сюда прийти?

– Я?! ― ошеломленно переспросила она, сама поразившись такой реакции. ― Но почему?

– Буду с вами честен… ― устало произнес пас-тор. ― Церковный комитет по ремонту и строительству состоит из женщин, которые… не очень доверяют вашему свекру. Вместо него они предложили пригласить вас.

– Они это кто?

– Энн. ― Холлис вздохнул. ― Именно Энн про вас вспомнила.

– Понятно.

Марли поняла, что причина, по которой Энн предложила ее позвать, никак не связана с кровлей. Надо полагать, та рассчитывала застать Марли одну.

– Я приведу с собой помощника, ― сказала Марли. ― В ближайший вторник в девять.

Вот так Марли назначила свой первый выезд к заказчику.

В ближайший вторник в восемь сорок пять она стояла на парадном крыльце дома Джозефов, готовясь, как уже договорились, передать Тео Элизе ― с одеяльцем, упаковкой памперсов и бутылочкой сцеженного молока, которую следовало поставить в холодильник. Малыш, которому совсем недавно исполнился месяц и под подбородком у которого уже пролегли прелестные пухлые складочки, был одет в щегольской комбинезон с пришитым впереди галстучком. Марли еще ни разу не оставляла его ни с кем, кроме Уэйлона. Мужчины же все втроем уехали на целый день класть новый резино-битумный слой на кровлю фабрики печенья.

Без всяких эмоций Элиза приняла на руки Тео, забрала сумку, которую тут же поставила в прихожей у входа, рядом со своими туфлями на низком каблучке, что всегда держала у дверей.

– Марли, ― сказала она, ― я хочу, чтобы ты понимала: я не смогу каждую неделю сидеть с твоим ребенком.

И хотя Марли уже давно поставила крест на том, что Элиза хоть когда-нибудь проявит к ней толику теплоты, эти слова больно ее задели.

– Элиза, ― заговорила она, ― я еще ни разу…

– Я вырастила троих детей, и я это сделала самостоятельно, ― продолжала миссис Джозеф. ― Тебе придется делать то же самое.

На Марли накатила такая всепоглощающая волна обиды, какой она не испытывала еще никогда в жизни. Единственное, что она смогла произнести, было:

– Ладно, забудьте.

Элиза отвергла не только Марли, но и ее сына.

Марли забрала малыша из рук бабушки, подхватила с пола сумку с вещами, пристегнула ребенка в автолюльке «Шеви» и поехала за Джейд, которая уже ждала ее в своей квартире над салоном.

Так Тео тоже отправился на свой первый выезд к заказчику.

Марли, Джейд и Тео появились у дверей церкви в восемь пятьдесят девять. На женщинах были одинаковые футболки, на которые Марли накануне утюгом приклеила надписи. «Джозеф и сыновья» значилось на спине у обеих, хотя ни самого Мика, ни его сыновей здесь не наблюдалось.

– Я ни фига не смыслю в крышах, ― шепнула подруге Джейд.

– Значит, просто играй роль, ― так же тихо ответила Марли.

В дверях нарисовался пастор Холлис в окружении стайки женщин. Все как одна были чем-то очень недовольны. Возглавляла компанию Энн, одетая в толстую кофту, казавшуюся слишком теплой для нынешней погоды. В руке она сжимала тоненький блокнот. Женщины наперебой заговорили с Марли, которая уже морально приготовилась к укорам и презрительным взглядам. За последние десять месяцев девушка привыкла в городе встречать подобную реакцию людей, наблюдавших, как подрастал ее живот.

Однако никто на нее осуждающе не смотрел.

– Марли! ― тронула ее за плечо Энн. ― Гляди-ка ты, снова в норме ― и так скоро после родов!

Взгляд ее, впрочем, говорил совсем иное. Марли уже собралась было прояснить, чего та добивается, но тут со всех сторон посыпались расспросы. Вперед шагнула женщина с ярко-рыжими волосами:

– Скажи-ка, а когда тебе звонят по работе, ты даешь Тео грудь или пользуешься пустышкой?

– А что ты делаешь, когда надо отлучиться на несколько часов, а грудь набухает и течет? ― поинтересовалась другая.

У Холлиса вид был такой, словно от этих подробностей он вот-вот хлопнется в обморок.

– Как ты вообще нашла время сделать для салона Джейд такие прелестные фирменные конверты? ― спросила третья.

Все эти любопытные дамы ― общим числом шесть ― как раз и составляли комитет по ремонту и строительству. Обычно на нем лежали заботы по украшению церкви, по рождественским вертепам, крещенским обрядам и тому подобному. Такова была реальность женского труда в их городке, и Джейд тоже с этим сталкивалась ежедневно: ее труд воспринимался как нечто декораторское ― будучи сильно недооцененным, но вместе с тем всегда насущным.

Перед церковными тетушками теперь встала проблема прохудившейся крыши, и им хотелось принять оптимальное решение ― причем ни одна не желала, чтобы в этом участвовал Холлис.

В считанные мгновения Марли уяснила для себя две вещи. Во-первых, в этом сообществе ее больше не считают незамужней «залёткой», каковой она недавно была. Теперь она была почти такой же, как и все эти дамочки. И во-вторых, Марли поняла, что никто из комитета не хочет иметь дело с Миком, потому что он воспринимает здание церкви как обычную общественную постройку. А эти женщины считают его своим домом, и, как во всяком доме, у них выделяется бюджет на его содержание. И никакая хозяйка не потратит на ремонт сверх необходимого.

Когда Уэйлон с Марли ездили по окрестностям, ища подлежащие починке кровли, он научил жену одной хитрости: как бледные полосы на скате крыши показывают, какими путями утекала вода и где могут скрываться незаметные с земли трещины.

– Нормальная крыша, ― сказала тогда Марли.

– Только текучая, ― поправил ее Уэйлон.

Еще он говорил, что из-за башни-шпиля звонницы работа на церкви предстояла достаточно сложная, чтобы с заменой кровли получить пятизначную сумму прибыли. Но Марли прекрасно видела, что женщины из комитета не готовы потратить на ремонт такие деньги.

Все вместе они вышли на церковный двор, где от яркого солнца пришлось прикрыть ладонью глаза. Марли уже увидела, в чем проблема. Вся вода стекала по откосу рядом с колокольной башенкой прямо по стыкам. И когда был сильный ливень, в прохудившемся месте скапливалась влага и случались протечки.

– А есть какой-то более простой способ туда попасть? ― осведомилась Марли. Высота башни была как минимум пять этажей.

Джейд у нее за спиной прижала к себе Тео.

Энн кивнула.

– В глубине церкви есть запертая казначейская, над ней чердак. Оттуда можно попасть на крышу.

Все вместе женщины сели под развесистой вишней и по очереди подержали малыша на руках.

– С моей точки зрения, здесь два варианта решения проблемы. ― Эти слова, которые Уэйлон произносил при ней по телефону, Марли повторила с куда большей уверенностью, чем испытывала на самом деле. ― Полная замена кровли вам обойдется в пятизначную сумму. ― Женщины тут же недовольно заклекотали. ― Или же я могу заделать течь кровельной мастикой и настелить фартук, чтобы перенаправить сток воды. Понятно, что это полумера, но такая заплатка поможет вам выиграть время.

– Кто за то, чтобы сделать временную заплату? ― спросила Энн у остального комитета.

– А это во сколько обойдется? ― уточнила женщина, державшая Тео.

– Пять сотен баксов, ― ни секунды не колеблясь ответила Марли.

Джейд резко повернула к ней голову, широко раскрыв глаза: мол, ее подруге следовало бы притормозить и обсудить все с мужем. Однако Марли сейчас отчаянно требовалось, чтобы эти женщины из окружения Элизы и ее лучшая подруга Энн прониклись к ней уважением. Ей очень хотелось, чтобы они наворковали на ухо ее свекрови, какая Марли уверенная в себе, какая мудрая и рассудительная. И насколько она самодостаточна, что справляется одна.

– Но только одно условие, ― добавила Марли, чтобы застолбить заказ. ― Когда соберетесь перекрывать всю кровлю, вы обратитесь к нам.

Женщины переглянулись, затем вновь посмотрели на Марли.

– Договорились, ― сказала Энн, после чего потянула Марли в сторону парковки.

– Как только работа будет выполнена, оформим тебе чек, ― сказала Энн.

Марли нахмурила брови.

– Скажите честно, почему вы на самом деле вызвали именно меня?

У ее собеседницы шея пошла красными пятнами.

– Не очень понимаю, о чем ты…

– Думаю, понимаете.

Энн заморгала, поплотнее закуталась в кофту.

– Я знаю, Элизе не помешали бы эти деньги. Да и всем вам не помешали бы…

– А с Миком вы связываться не хотите.

Энн не ответила.

– Почему? ― прозвучало это скорее не как вопрос, а как требование ответа.

Губы у Энн сжались в тонкую полоску.

– Я в курсе, что ты нас видела тогда в парке.

– И вы пытаетесь меня подкупить? Теперь?

– Я лишь прошу тебя не забывать, что правда ― часто совсем не то, во что предпочитают верить люди, а особенно Элиза.

– И в чем же тут правда? ― спросила Марли.

– В том, что я хотела бы сохранить дружбу с Элизой, как бы ни презирала ее мужа.

От этих слов Марли застыла на полушаге. То есть Энн тоже это замечала: то, как все Джозефы лезут из кожи, чтоб не дать этому человеку полететь в тартарары.

– Хорошо, ― кивнула Марли, ― я залатаю крышу.

Они пожали друг другу руки, и Энн тронула Марли за плечо:

– Джозефам невероятно повезло, что ты стала членом их семьи.

«Членом их семьи», ― с горечью усмехнулась про себя Марли. Такие слова она услышала впервые ― причем вовсе не от той, от кого надеялась услышать.

На следующее утро Марли меряла шагами квартиру. Она знала, что снизу при этом слышен скрип, и догадывалась, что Бэйлор, возможно, еще не поднялся. Джейд ― ее напарница по новому бизнесу ― уже ехала к ней, чтобы вместе ломать голову, как же присобачить этот чертов фартук к крыше. Колокольная башенка была такой узкой, что они вряд ли поместились бы там вдвоем.

Можно было бы, конечно, обратиться за помощью к Уэйлону, но Марли не желала его просить. Ей хотелось, чтобы у нее появилось какое-то свое дело ― кроме смены подгузников и слюнявчиков. Водрузить повыше собственный флаг, чтобы доказать самой себе, что она по-прежнему существует для всего остального мира.

К тому же, сказать по правде, разговор с Энн порядком озадачил Марли. Она и представить не могла, для чего ее свекрови могли бы понадобиться собственные деньги. И все же ради этого подруга Элизы готова была действовать за ее спиной. В этом жесте было столько искренней любви ― и столько вероломства! Не случится ли подобное и с Марли, если она будет жить так же, как Элиза?

Тут Тео закапризничал, и Марли стала качать и подбрасывать его на руках. В дверях появился Шэй в шлепанцах и легких штанах-«парашютах», в футболке Air Jordan, принадлежавшей Патрику. Марли посмотрела на него хищным взглядом, и мальчишка покраснел.

– Я завтра пойду в школу, ― пообещал он. ― Честное слово.

– Ох, да… ― Марли собралась с мыслями. ― Я сейчас не об этом. Я хотела спросить: ты знаешь, как приделывать фартук на крыше?

Шэй хохотнул, словно это было ясно как божий день.

– Да просто можно степлером пройтись.

– А ты не мог бы раздобыть его у отца в мастерской? И кровельную мастику заодно.

Шэй почесал подбородок.

– Ну, это зависит…

– От?

– От того, возьмешь ли ты меня с собой.

Глядя в это милое, совсем еще детское личико Шэя с ямочками на щеках, Марли никак не могла сказать «нет». К тому же ей не хотелось просить о помощи никого другого из Джозефов, а уж тем более мужа. Она хотела их всех шокировать, собственноручно заработав чек на пятьсот долларов.

А особенно сразить этим Элизу.

– Ладно, ― кивнула Марли, ― ты победил.

И мальчик умчался искать медный фартук и кровельный степлер. Когда приехала подруга, Марли сообщила ей об участии Шэя, сказав, что сегодня Джейд может на крышу не лезть.

– Ну, слава богу! ― выдохнула та.

Забрав Тео с автолюлькой, Джейд с облегчением повезла его к себе в салон, а Шэй с Марли на ее «Шеви» отправились к церкви, где один из диаконов должен был оставить казначейскую незапертой. Был еще очень ранний час, Марли не хотелось привлекать толпу зрителей. Даже пастор Холлис еще не прибыл, хотя и жил в особняке по соседству.

За специальный, болтающийся под потолком шнур Марли с Шэем вытянули лестницу и забрались на чердак, втащив за собой ведро со всем необходимым для латания крыши. Они очутились на небольшом затхлом пространстве, заваленном новыми мантиями для хора, которые кто-то пытался выкрасить в пурпурный цвет, причем опыт этот явно прошел неудачно.

– Воняет так, будто здесь кто-то себе химическую завивку делал, ― сказал Шэй, подтягивая к носу горловину футболки. ― Зачем вообще держать это на чердаке?

Медленно они двинулись по балкам в другой конец чердака.

– Ты поосторожнее, ― сказал Шэй и легонько коснулся гипсокартона рядом с балкой. ― Потеряем равновесие ― провалимся.

На противоположной стене Марли заметила выемки, служившие лестницей на звонарню, где имелся примерно двадцатипятисантиметровый карниз, чтобы можно было стоять снаружи. Крошка Шэй вскарабкался первым и, соскочив с лесенки, оседлал деревянные перила башенки.

– Здесь тесновато, Мар, ― обронил он.

Кивнув, Марли подала ему наверх ведро, а следом и тонкий медный прямоугольник гидроизоляции. Затем она забралась вслед за Шэем и прицепила его тросом с карабином к колонне звонницы, после чего пристегнулась и сама. Балансируя на краю башенки, Марли оценила взглядом крутой скат крыши, под которым торчала верхушка вишневой кроны, и ругнулась под нос. Ладони стали влажными от пота.

– Ох, Шэй. В жизни ничего не делала глупее.

– Ну, лет-то тебе сколько, ― отозвался он. ― Успеешь и бóльших глупостей натворить.

Перепуганная Марли издала хриплый смешок. Затем взяла пистолет для заделки швов, шагнула на крышу и выдавила содержимое в образовавшуюся прореху. Потом Шэй передал ей фартук, и Марли пристроила пластину к месту протечки. Фартук лег до самого водосточного желоба. Сделав ногой широкий выпад, Марли взяла покрепче степлер и принялась от души прибивать медный лист. Выпустила целую обойму скоб, затем вторую. Когда она закончила, то в глаза ей попал тусклый солнечный зайчик, отразившийся от металла. Окинув взглядом простершийся внизу пейзаж Меркьюри, Марли преисполнилась гордости.

– А хорошо медь смотрится, ― сказал Шэй, когда они один за другим протиснулись обратно на чердак и пошли, балансируя, по балкам обратно в сторону люка.

Наконец, оказавшись на прочном дощатом настиле, Марли издала победный клич и вскинула кулак.

С высоты колокольни их городок, казалось, съежился до крохотных размеров ― настолько, что как будто помещался на ее ладони. И почти что никому ― включая саму Элизу Джозеф ― не доводилось увидеть его в подобном ракурсе!

– Я смогла! ― воскликнула Марли, переводя дух. ― Твою же мать! Я это сде… ― Тут она запнулась, глянув на Шэя. ― Прости за выражение.

Но Шэй ее даже не слышал. Он напряженно вглядывался в кипу крашеных тряпок.

– Марли, ― прошептал он. ― Смотри…

Она нагнулась пониже к куче одежды, но ничего необычного не увидела.

– Нет. Вон там, ― указал он пальцем.

Рядом с платьями, у самой стены стояли темно-бордовые лодочки на низком каблуке. Они были в точности похожи на туфли Элизы, и, судя по подозрительному выражению на лице у Крошки Шэя, Марли поняла, что он тоже их узнал.

– Они ведь могут быть чьими угодно, чел.

– Но они не чьи угодно.

Он поднял одну туфлю и рассмотрел подошву, которую явно недавно подновляли. Элиза никогда не выбрасывала обувь, если ее еще можно было починить. Она всю ее носила к башмачнику ― об этой профессии Марли даже не слыхала до своего знакомства со свекровью.

Марли могла бы объяснить Шэю, что, наверное, эти туфли закинули сюда по ошибке и что Элиза предпочитала их снимать, когда подсчитывала воскресные пожертвования. Или что, вообще, у многих женщин городка могут быть такие же точно туфли. И все же… Шэй, может, и был самым младшим в семье, но он вовсе не был несмышленышем. Он был рядом с Марли в самые нелегкие моменты ее жизни ― в больнице во время родов, на крыше звонницы сейчас. И он заслуживал от нее честности.

– Да, ты прав, ― признала она.

Чем больше глядела Марли на эту бережно поставленную пару туфель ― словно на коврике в прихожей дома Джозефов, ― тем больше понимала, что ее нынешний триумф на крыше церкви был преждевременным. Что даже здесь, на этом пыльном старом чердаке, Элиза имела свое влияние. Даже здесь, поднявшись к самой высокой точке города, Марли ее не обошла.

«Думаешь, ты сделала тут что-то новое? ― словно дразнили ее туфли. ― Подумай-ка еще».