И разумеется, это случилось в самый неподходящий момент: схватки у Марли начались в начале августа, когда рядом не было ни мужа, ни матери.

Мужской состав Джозефов уехал с ночевкой на работу на кремниевый завод в Аликиппу: когда стемнеет, планировалось с помощью специальной камеры инфракрасного излучения проверить, не осталось ли в кровле негерметичных мест. Уэйлон обожал пользоваться этой камерой, а потому не один раз за неделю он катался с этой штукой вечерами по ближайшим городам и использовал потом при личных переговорах с потенциальным заказчиком, демонстрируя инфракрасную карту его крыши. Уэйлон пытался выделить перерыв в делах на время родов Марли, чтобы быть у нее под рукой. Однако из-за затяжного дождя и ради задела на будущее, а еще по причине нужды в наличности Джозефы проработали все выходные, надеясь исполнить обязательства перед заказчиками и успеть настелить им новые кровли до первых морозов.

Итак, никого поблизости не было, кроме Элизы, с которой Марли после того, как забеременела, ни разу толком и не общалась. Они с Уэйлоном сделали именно то, чего Марли так хотела избежать. После того как Рут сложила в «Акуру» свои вещички и переехала в Мэриленд, устроившись работать в женскую клинику, Марли с Уэйлоном перебрались жить в бывшую комнату Уэя с его богатым борцовским снаряжением, бейсбольными битами, дырявыми носками. И с Бэйлором, живущим всего через пару дверей по коридору.

Чуть ли не все дни Марли проводила в салоне у Джейд: отвечала на звонки, покрывала лаком ногти, исполняла роль администратора, ― потому что спальня Уэйлона потеряла в ее глазах былую прелесть. Когда-то соблазнительная и запретная, теперь она казалась тесной, продуваемой сквозняками и к тому же неприятно попахивающей.

Когда начались схватки, было утро и Марли лежала в постели. После отъезда Уэйлона его место на кровати даже не успело остыть. Марли постаралась проигнорировать эту боль ― как игнорировала Элизу, как не обращала внимания на Мика, глядящего на нее, словно на пустое место, когда девушка пробиралась к ванной. Но когда ее накрыло волной боли, изо рта вырвался утробный вопль. Повернувшись набок, Марли вцепилась пальцами в подушку, взбешенная тем, что единственным, на чем можно остановить взгляд, был старый надорванный постер на стене со стадионом «Три реки» в Питтсбурге.

Услышав тихий стук в дверь, Марли стиснула зубы.

– Марли! ― послышался робкий голос.

Это был Шэй, собиравшийся пойти вместе с ней в салон к Джейд, где ему нравилось крутиться на креслах и подметать пол.

– Минуточку, пацан, ― хрипло отозвалась Марли, пытаясь подняться с постели.

В груди у нее бушевал гнев на Уэйлона. Она винила его не за то, что ему требовалось уезжать по работе ― но за то, что именно сейчас, в такой момент его не было рядом. Пока они жили в квартире у Рут, Уэйлон чаще бывал с Марли, но теперь, вернувшись в родительский дом, он больше отсутствовал. И не было никакой возможности с ним связаться, пока он не заселится в мотель после своих инфракрасных проверок, а будет это не раньше, чем за полночь.

Она привыкла уезжать сама. И не привыкла оставаться в ожидании.

От нового приступа боли Марли упала на колени и заскребла ногтями, точно кошка.

В дверь еще раз торопливо постучали.

– Уже иду, приятель… ― ответила Марли, но вряд ли кто смог бы ее расслышать.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Элиза. Марли лежала, уткнувшись лбом в ладони и прижавшись к старому ворсистому ковру. Вне себя от боли, чтобы чего-либо стесняться.

– О нет! ― вскрикнула Элиза, поскольку понимала, чего именно боится Марли.

Что Уэйлон пропустит рождение своего первенца.

– Я не смогу, миссис Джозеф, ― пробормотала Марли.

– Давай-ка перестань называть меня «миссис Джозеф». Зови просто Элизой.

Крепко зажмурившись, Марли кивнула.

Элиза прижала ладонь к пояснице Марли. Это был не жест примирения и не изъявление жалости. Она как будто засвидетельствовала, что ее невестке очень больно.

– Ты справишься, Марли. ― Кашлянув, она поглядела на Шэя, стоявшего в дверном проеме. ― Дай-ка я только возьму свою сумочку.

– Элиза, погодите… ― Марли поднялась было на колени, то тут же вновь опустилась на четвереньки. ― Я очень извиняюсь…

Элиза быстро метнула взгляд на Шэя, потом снова на Марли, как бы предупреждая, что не следует говорить лишнего при десятилетнем мальчишке. Она наклонилась к лицу Марли, отвела пряди волос с ее висков.

– Послушай, не следует извиняться за то, что у тебя дитя.

– Нет, не за это, ― помотала головой Марли. ― За то, что перестала приходить к вам на ужин.

– Ах, это… ― Элиза покрутила в одной из мочек уха жемчуг. ― Твое место все так же тебя ждет.

Марли ухватилась за руку Элизы, чтобы подняться на ноги. Вскоре они втроем кое-как спустились по лестнице, сделав две остановки по пути. Шэй придержал открытой дверь, Марли же решила задержаться, усевшись прямо на ступени.

– Мне ужасно неприятно, ― заговорила она, ― что мне некуда принести это дитя, кроме как к целому ящику драных носков и сломанной люльке.

Элиза с Шэем переглянулись.

– Надо показать ей, мам, ― предложил мальчик.

Элиза согласно кивнула, и Шэй повел их вокруг дома к тыльной его части, где за кустами сирени скрывалась узкая дверь, которой Марли прежде не замечала. Открыв ее, Шэй нырнул в темноту.

– Всего один лестничный пролет, ― вкрадчиво пообещала Элиза.

Поднявшись на второй этаж, Шэй зажег свет. Марли прошла в небольшую отдельную квартиру с кухней, крохотной спальней и даже гостиной со стеллажами, забитыми потрепанными книгами в мягких обложках. Посреди помещения стояли колыбелька и кресло-качалка, на котором лежало самодельное лоскутное детское одеяло с буквой J. Казалось, одеяльцу уже не одно десятилетие, и это своего рода воспоминание, до сих пор лежавшее нетронутым.

– Я сам тут все прибрал, ― похвастался Шэй. ― Здесь было полно паутины.

– Мы почти год прожили в этой квартире, пока Мик приводил в порядок весь остальной дом, ― сказала Элиза. ― В этой кроватке спали все трое моих мальчишек. Мик сам ее сделал. Она старая, но надежная.

Лицо Шэя расплылось в счастливой улыбке, а в глазах Элизы разлилось столько нежности, которой Марли не видела уже давно, с первого дня их встречи, что девушке захотелось осыпать их обоих благодарностью.

Но тут у нее начали отходить воды.

– Вот-те на! ― опешил Шэй.

– Надо бы поторопиться, ― повела их наружу Элиза.

Спустя сорок пять минут они вошли в родовое отделение. Марли сразу же принялась мерять шагами вестибюль, пытаясь ходьбой отвлечь себя от не стихающей боли в спине. Шэй решительно прошагал к регистратуре, чтобы оформить ее поступление.

– А вы кем будете? ― пошутила медсестра. ― Отцом?

Шэй был еще по-детски белокурым, из заднего кармана джинсов высовывались барабанные палочки. Поддразнивания его нисколько не смутили, мальчик был убийственно серьезен.

– Я ― дядя, ― сообщил он.

Несколько медсестер попытались потом выпроводить Шэя из родильной палаты в зону ожидания. Любая другая семья в подобной ситуации, разумеется, подчинилась бы ― даже Элиза готова была уступить, ― но Шэй твердо стоял на своем.

– Мой брат в отъезде и не может держать Марли за руку, ― объяснил мальчик, когда в палату торопливо вошел врач. ― Так что это буду делать я.

Его великодушное заявление ничуть не тронуло акушера ― тот лишь пожал плечами и, подойдя к койке, стал натягивать новые перчатки, чтобы принять уже десятого за день младенца. Ни разу даже не назвав Марли по имени, доктор раздвинул ей ноги, как какой-то индюшке. Марли ожидала, что начнет кричать от родовых мук, но их мощь заставила ее умолкнуть. «Ты забудешь про всякую боль, ― сказала ей, помнится, одна женщина на почте, ― когда придет момент и грянет новая».

Но Марли знала, что эту боль она точно никогда не забудет.

Она перевела взгляд на окно. Там, на телефонном проводе, уселись три вороны.

Рядом, у самой койки застыла Элиза ― там, где должна была бы стоять ее мать. Чувствовала себя миссис Джозеф заметно неловко и даже отказалась снять свои темно-бордовые туфли. Марли, не сознавая того, вцепилась в руку Элизы и крепко держала, пока та сама не высвободилась, предложив принести лед. Женщины встретились взглядом, и Марли прикусила губу. Это был слишком интимный момент, слишком откровенный и грубый для двух не совсем чужих, но и совсем не близких людей, которые теперь сделались одной семьей.

И Элизе определенно ничего этого было не надо.

Минут пятьдесят Марли тужилась, и наконец показалась красноватая головка младенца, а следом и широкие, джозефовские, плечики. У Марли родился сын. Он был крепеньким, с мокрыми волосами, полным энергии. И это был ее мальчик.

Новорожденного и маму обмыли, пристроили малютку Марли на грудь.

– Я назову его Теодор, ― шепнула Марли Элизе. ― Тем именем, которого вам не случилось дать сыну.

Элиза восприняла это без тени улыбки. Шэй просунул мизинчик в сжатый кулачок младенца.

– А также вашим, сэр, ― обратилась Марли к своему маленькому деверю. ― Второе его имя будет в твою честь, Шэй.

– Мою? ― удивленно пискнул тот. ― А как же Уэйлон?

Марли приподняла брови.

– Ты здесь где-то видишь Уэйлона?

Вспыхнув, мальчик покачал головой. Так и было решено. В тот день в роду Джозефов появился пятый мужчина ― Теодор Шэй Джозеф.

Когда Уэйлон добрался до больницы, было уже три часа ночи. Оказавшись в мотеле вскоре после полуночи, он получил весть, что у Марли начались роды. К счастью, ездил он по делам отдельно от Мика и Бэйлора, а потому мог сам созвониться с некоторыми заказчиками. На бешеной скорости Уэй промчался по трассе 79, не удосужившись даже поглядеть, не прячутся ли на своем излюбленном месте вдоль обочины на окраине Слиппери-Рок местные дорожные копы.

В регистратуре на входе в больницу ему объявили, что часы посещения давно истекли.

– Но у меня там жена! ― взмолился Уэйлон. ― А вдруг она уже родила?

– Тогда вам лучше отправиться домой и хорошенько выспаться.

Сделав вид, будто ему надо срочно воспользоваться туалетом, Уэй юркнул в лифт и нажал кнопку послеродового отделения. Когда открылись двери лифта, в стерильно чистом коридоре до Уэйлона донесся целый хор надрывно кричащих младенцев, и он поспешил на звук. Он уже собрался постучаться в первую попавшуюся дверь, когда его цепко схватила за запястье медсестра. Чувствуя себя пойманным на месте преступления, Уэйлон хотел было объясниться, но женщина оборвала его.

– Сэр, ― твердо сказала она, ― вам надо пойти домой и отдохнуть.

– Но там моя жена… ― снова завел он, но тут услышал голос Марли:

– Уэйлон?

Он метнулся в палату, где, сгорбившись, полусогнув колени, стояла Марли, пытаясь укачать орущего малютку. Как никогда взведенная, вся в мыле. У Уэйлона при виде ее заныло сердце. Пока он был на крыше, его жена оказалась брошена совсем одна! Не зная, на кого сперва смотреть, Уэйлон сгреб в объятия обоих, так что Марли даже поморщилась.

Через минуту в дверь сунул голову дежуривший в ночную смену врач, ища источник шума.

– Эй! Кажется, папочке уже пора домой на боковую.

– Нет! ― в унисон возразили Уэй и Марли.

Врач попятился обратно в коридор, и Уэйлон закрыл дверь. Как только она затворилась, Марли расплакалась.

– Я понимаю, что ты тут совсем не виноват, ― проговорила она, одновременно пытаясь убаюкать младенца. ― Но я очень на тебя сердита.

– Что ты имеешь в виду? ― При мысли о гневе Марли Уэйлон запаниковал и непроизвольно потянулся в карман за зажигалкой, отчаянно томясь по сигарете.

– Тебя не было, Уэйлон. Вот здесь, ― указала она на его грудь. ― И не только сегодня, а вообще с того дня, как мы переехали жить к твоей семье. Похоже, ты считаешь, что в этом доме каждый мужчина сам по себе.

Марли была права. Это был молчаливый уговор между братьями, который она, похоже, раскусила. В родительском доме каждый из них чувствовал себя одиночкой, даже когда семья собиралась вместе.

Уэйлону захотелось упасть перед ней на колени. Совсем не так он представлял рождение своего первенца!

– Прости меня, Мар! ― воскликнул он. ― Мне очень, очень жаль!

– Я не должна этим заниматься одна, Уэйлон. Ты меня понимаешь?

– Но ты ведь не одна, ― попытался он возразить. ― И никогда не будешь одна. Обещаю.

Ее изнеможение как будто сделалось чем-то объемным и осязаемым, словно обретя собственные когти и зубы. Марли слегка покачивалась перед ним от слабости, тонкая больничная сорочка то и дело сползала с плеча.

Недолго думая, Уэй подошел к раковине и сунул руки под кран. Только тут он увидел, насколько они были грязными. И еще раз как следует их намылил до самых локтей. Наконец скинул обувь и пристроился с ногами на койке.

– Иди сюда, ― позвал он.

Забравшись следом, Марли умостилась у Уэйлона между ног, откинувшись на него затылком. Малыш наконец, пока еле-еле, взял грудь и вскоре умиротворенно заснул.

– Ну слава богу! ― выдохнула Марли, и Уэйлон почувствовал, как все ее мышцы начали расслабляться.

– Марли, ― прошептал Уэй, ― он такой красивый!

– Красивый.

– Пожалуйста, расскажи мне, все как было.

– Я его назвала Теодор Шэй, ― сообщила Марли. ― Коротко Тео. Это имя, о котором всегда мечтала твоя мать. А Шэй ― потому что именно он держал меня за руку, когда я рожала.

– Шэй был здесь?!

– Он сам настоял. Пару часов назад я наконец отправила их домой. У него достаточно впечатлений для одного дня.

Уэй кивнул, вдыхая запах ее волос ― запах женщины, которую он будет любить вечно, которая всегда была для него очень значимой, и все же теперь стала намного важнее.

– Самое лучшее имя, ― сказал он, ― для самого лучшего малыша.

И в этот момент первозданной гармонии Уэйлон почувствовал, как к нему подползает страх. Он не мог считаться здесь вершиной безгрешности, как не в силах был исправить и разочарование в нем Марли в последние несколько часов. Вплоть до этого момента Уэйлон постоянно и стремительно рос, становясь все лучше и совершеннее. Мир для него был точно сборник сказок собственного сочинения. Ему было все равно, что, по мнению семьи, он был глупцом, раз женился и завел ребенка в восемнадцать лет. Но теперь он стал подозревать, что, возможно, они были правы.

Уэйлон всегда предполагал, что будет лучшим отцом, чем Мик Джозеф, ― как минимум более эмоционально стабильным и надежным. Человеком, на которого всегда можно положиться. А не тем, кого не дозваться в тот момент, когда в нем остро нуждается жена, и не тем, вместо которого в трудную минуту выходит его десятилетний брат. И вот он уже с первых шагов потерпел неудачу. Как так вышло, что Мик ― мужчина, всегда удовлетворявший только личные желания и делавший лишь то, что сам считал нужным, ― не пропустил ни одно из рождений своих детей? Уэйлон создавал собственный характер из всего, чего не хватало его отцу. Мик никогда не приходил в назначенное время. Ничего не планировал заранее. Никогда и близко не касался никаких домашних дел (за исключением, пожалуй, изготовления любимых сэндвичей с беконом, салатом и помидорами). И все же с самого начала Уэйлон ему проиграл.

Уэй ожидал, что жена сейчас расскажет ему про все остальное: и про адские муки схваток, и про гонку в больницу, и про первый крик Тео, ― однако Марли уснула.

Послезавтра Уэйлон заберет их из больницы домой. Он постарается быть своему сыну не просто отцом, но папой, близким другом. Он будет убаюкивать малыша, купать его в ванночке, унимать его плач. До этой ночи Уэйлон полагал, что, работая как можно больше, он финансово готовится к возможным потребностям будущего сына. Одежда, еда, наблюдение у врача. Колледж, если мальчик, глядишь, окажется первым в их семействе, кто туда поступит. И сейчас, крепко прижимая к груди жену с новорожденным сыном, Уэй осознал, что это вовсе не те потребности, которые имеют реальное значение. Что распашонку, или бутылочку, или долларовую бумажку может дать любой.

Быть может, потребность удовлетворяется не тем, что имеешь, а тем, чего никогда не было? Уэй лишь надеялся, что его сыну не суждено узнать, какая великая пустота разверзлась у него в душе, когда он сидел на этой больничной койке. И каково это ― пытаться защитить того, кого любишь, и потерпеть неудачу. Уэйлон вообще не хотел, чтобы Тео пришлось когда-либо кого-то защищать.

Сегодняшней ночью семья Уэйлона была в его надежных руках. И он мог крепко прижать к себе тех, кого любил больше всего на свете.

А завтрашний день принесет достаточно своих хлопот.