За несколько недель до свадьбы атмосфера в большом доме на Холлоу-стрит сделалась невыносимо напряженной. Элиза не разговаривала с Уэйлоном с тех пор, как устроила ему выволочку в полутьме столовой. Бэйлор по ночам стал где-то пропадать. Крошка Шэй требовал от всех объяснить, что происходит, но ответа ни от кого не получал. Даже Мик, который однажды в шутку заиграл на пианино свадебный марш, резко оборвал музыку под свирепым взглядом Элизы, грозящим разделать его пополам.

Она объявила, что родня Джозефов из Питтсбурга, которую Уэйлон почти не видел в своей жизни, на церемонию приглашена не будет. Придут разве что Энн с мужем, а также Джейд и Рут. Все пройдет скромно и минималистично. Не будет ни мальчика, подносящего кольца, ни девочки с букетом ― а будет лишь пара одинаковых колец с гравировкой, которые Мик получил в качестве платы за кровлю над ювелирной лавкой. Члены дома уже готовились к новой жизни, теперь включающей и Марли (в частности, ее присутствие на рождественской службе, когда придется потесниться на скамье семейства Джозеф), хотя с того дня, как она застала Уэйлона с Бэйлором тузящими друг друга в прихожей, ее нога ни разу не ступала в этот дом.

Элиза взяла себе за правило приносить к квартире Марли куриный суп с домашним хлебом. Все это она оставляла возле двери в холле, не удосуживась даже позвонить. Застукал ее за этим Уэй, подсмотрев в дверной глазок. Сгорбившись, как можно ниже опустив корзинку с едой, Элиза опасливо поставила подношение на придверный коврик и быстренько исчезла. Уэйлон еще ни разу не видел, чтобы его мать пыталась быть настолько незаметной. Сей благодушный акт она проделывала без малейшего намека на любовь, и это оставляло после себя ледяной озноб.

Уэйлон не представлял, что надо теперь сделать, чтобы Марли стала членом семейства Джозеф. Элиза больше не приглашала девушку к своему столу после того, как та перестала приходить, и сам Уэй теперь предпочитал ужинать у Рут.

За пару недель до свадьбы они с Марли отпраздновали свой выпускной. Пышное, из воздушной тафты, платье принцессы скрывало ее талию. Джейд с подводкой в стиле «кошачий глаз» и браслетами выбрали королевой бала и короновали под грянувшую из динамиков песню Heavy D[23] «Теперь, когда мы встретили любовь». После всех затрат у их отделения FBLA в школьном фонде осталось достаточно денег, чтобы нанять на вечер фотографа. Марли с Уэйлоном с томными сияющими глазами улыбались на камеру, и на снимке казалось, будто их пара переживает сладкие муки первой любви, а не готовится к свадьбе, брачной жизни и рождению ребенка. Эту фотографию Уэйлон хранил потом в бумажнике как доказательство того, какими жизнерадостными и счастливыми они остались с Марли после всех перипетий. Тогда он и представить себе не мог, что настанет время, когда этот снимок станет напоминанием о том счастье, которое у них было до всего, что последовало в дальнейшем.

Утром перед церемонией венчания Джейд убрала волосы Марли в длинную свободную косу, вплетя в нее белую гипсофилу. Джейд, как и мечтала, сумела урвать возле городской площади магазин со стеклянной витриной, сдающийся за треть цены после крупной протечки. Уэйлон предложил свою помощь в расчистке и ремонте, особенно после того как Элиза стала отказываться от какого-либо его участия в делах семьи. Он убрал весь мусор из помещения, обшил его свежим гипсокартоном и установил новенькое кресло, которое крутилось и педалью поднималось-опускалось. Прямо на их глазах мечты воплощались в реальность, которую можно было увидеть и пощупать пальцами.

Поженились Уэйлон с Марли в пресвитерианской церкви на следующий день после официального окончания старшей школы. Во время службы поливал дождь, и крупные капли стучали по крыше у них над головами. Звук был глухим и каким-то отдаленным, как будто бы под самой крышей имелась неприметная, никому не известная полость.

На быстрой церемонии было мало счастливых улыбок ― если не считать самих брачующихся, ― и еще меньше радостных речей. Не предполагалось ни первого танца, ни запихивания друг другу в рот шоколадного торта (который Рут испекла из готовой магазинной смеси). Бэйлор щеголял в своих лучших брюках и спортивных носках. Шэй держал кольца. А Мик, после того как молодоженам разрешили наконец поцеловаться, от души оторвался на церковном органе, грянув свадебный марш.

Поначалу пастор Холлис объявил, что венчать молодоженов будет в подклете церкви. К алтарю, мол, по традиции не ведут беременных невест. Уэйлону было совершенно все равно, где жениться. Однако Элиза, услышав эту новость, расхохоталась. Уэйлон в жизни не слышал, чтобы мать так громко и заливисто смеялась. Она так покатилась со смеху, что, пятясь, натолкнулась на вешалку в кабинете пастора Холлиса.

– Скорее ад замерзнет, ― сказала она, ― чем мой сын будет венчаться в подклете.

После этого Холлис счел за лучшее согласиться с мнением миссис Джозеф. Она не прослезилась, когда Уэйлона и Марли объявили мужем и женой, не стала бросать крупу и монеты, когда молодые выходили из церкви, не привязала жестяных банок к дверце багажника их машины. Подарком от нее был ― помимо настоятельного требования, чтобы их венчали у алтаря, ― маленький мясной рулет, бережно завернутый в фольгу и оставленный между передними сиденьями.

В то первое лето своей женатой жизни Уэйлон был счастлив как никогда. С самого рассвета он трудился с отцом и старшим братом на крыше овчинной фабрики, отправляясь туда еще до того, как просыпались селения в долине реки, когда сталелитейные заводы только начинали свою работу, когда земля была влажной и лоснилась от росы, а пустая автострада тянулась перед ними, точно королевская ковровая дорожка. В те летние дни мужчины-Джозефы составляли собой этакую триединую сущность: Мик ― огненный солнечный шар, Бэйлор ― его пронизывающие лучи и Уэйлон ― его тепло. Работали они в касках и солнцезащитных очках-«авиаторах», в ободранных на коленках джинсах и в доверху зашнурованных рабочих ботинках. С высоты они глядели на заводы, где производили куриный жир и перерабатывали уголь, где изготовляли текстиль, плавили железо и создавали прочее всевозможное добро, за счет которого бурлила жизнь страны. А иногда им могло даже посчастливиться увидеть с верхотуры крыши то место, где у Питтсбурга соединялись три реки.[24] Они могли наблюдать вздымающееся из-за горизонта светило и лицезреть, как им казалось, биение большого ноздреватого сердца всего огромного мира.

Уэйлон всегда, когда работал, пристегивался страховочным тросом, а двое других его этим дразнили. Бэйлор называл девчонкой, а Мик вслух удивлялся, как этот жалкий трусишка может быть его сыном. Притом никто не отпускал шуток насчет того, что Уэй зачал дитя до брака.

В день завершения их самой большой работы за сезон Уэйлон надеялся, что отец с братом станут свидетелями того, что предрекала Марли в тот день, когда он сделал ей предложение. Когда Уэй чего-то хотел ― когда он верил во что-то и долго вынашивал образ желаемого, ― его словно охватывала деятельная лихорадка. Он чувствовал: хозяин овчинной фабрики ему симпатизирует. Того привели в восхищение визитки с дизайном Марли, и когда пришло время расчетов, Уэйлон вместо обычной вексельной расписки, выдаваемой Мику, предложил хозяину квитанцию, отпечатанную на красивом фирменном бланке. Мик всегда составлял акты о сдаче работы от руки, как курица лапой ― что, конечно, придавало им свое очарование. Но, как рассудил Уэй, всякое очарование хорошо в небольших дозах.

Мик аж потемнел лицом, увидев, что хозяин фабрики выдает чек не ему, а Уэйлону. Когда они шли от дверей фабрики к фургону, Мик вырвал из рук сына чек и крепко сжал пальцами его локоть:

– Называйся кем хочешь и втюхивай что хочешь ― но деньгами распоряжаться буду я.

Все лето Уэйлон усердно работал, стараясь держаться как взрослый, ― и теперь отец вновь заставил его почувствовать себя мальчишкой! Мик как будто бы и не заметил, что Уэйлон купил новый вентиляционный выход на крышу от стояка, что добавило в счет несколько сотен долларов. «Ведь это же на всеобщее наше благо, ― убеждал себя Уэй, пытаясь унять возмущение. ― Что хорошо для бизнеса, то хорошо для всех Джозефов».

О чем мечтал Уэйлон – так это о настоящей рабочей династии. Чтобы все промышленные здания в округе, насколько хватало глаз, от солнца, ветра и дождя защищали просмоленные и прорезиненные Джозефами кровли. Это, по его убеждению, было наилучшим способом сдержать взятое Элизой обещание сделать Марли счастливой.

Мужчины семьи Джозефов не всегда хорошо ладили между собой. И все же они могли положиться друг на друга, что бы ни случилось.

– Ясно тебе? ― сказал Мик, когда уже повез юношей в сторону дома. Настроение у него заметно просветлялось по мере того, как в зеркале заднего вида садилось солнце. ― «Джозеф и сыновья».

– Джозеф и сыновья, ― повторил Бэйлор, высунув в окошко руку с дымящейся сигаретой.

– Выбрось эту дрянь, ― велел Мик.

– Не выброшу, ― отозвался Бэйлор, и они принялись препираться, как делали, казалось, испокон веков.

Уэйлон рвал жилы от зари до зари, имея одно-единственное утешение: после заката он возвращался домой к Марли, которая дожидалась его в съемной квартире матери.

В дождливые дни Уэй занимался рекламными звонками с домашнего телефона Рут. Марли неизменно располагалась рядышком, пристроив ему на колени ступни. Ему нравилось ощущать ее рядом, но он терпеть не мог эти звонки. Уэйлону по душе было общаться с людьми лично, когда он мог по выражению лица заказчика сообразить, как лучше исполнить его пожелания. Ведь кровельщика нанимают не ради физического удовлетворения! Дело тут, скорее, в чувстве защищенности, в возможности позволить себе обновку или, быть может, в гордости от того, что заботишься о здании, принадлежавшем твоей семье на протяжении многих поколений. Все эти чувства Уэйлон способен был уловить только в личном общении. Это были мечты других людей, которые он мог воплотить в жизнь. «Скажите, что вам нужно», ― обычно говорил он, а затем внимательно слушал ответ.

Уэйлон знал, на что следует обращать внимание, потому что давно уже научился этому, исполняя желания матери. Когда она потребовала, чтобы он взял в свои руки семейный бизнес, в ее глазах юноша увидел лишь два слова: «Спаси меня!» Он так давно принес матери клятву верности, что теперь, разочаровав ее, не представлял, что делать. Чтобы сдержать данное Элизе обещание насчет Марли, ему приходилось изо дня в день поддерживать союз с отцом.

У Мика же для их профессии имелось единственное определение: работа для отребья.

– Люди готовы нам платить, чтобы мы за них сделали то, на что у них самих кишка тонка, ― говаривал он.

Уэйлон придумал идеальную схему ― вот только работала она исключительно при личном контакте. По телефону он не мог видеть, что больше пугало его клиентов ― то ли боязнь растратить деньги, то ли возможное обрушение кровли. К тому же и они не могли видеть его гладко выбритого лица, застегнутой на все пуговицы рубашки, чистых рук и аккуратных ногтей. Они не имели возможности оценить редкостную разноплановость Уэя: работяга, который мог в считанные минуты взобраться на крышу, и торговый представитель с белым воротничком. Молодой человек, вчерашний школьник, но уже женатый и с ребенком на подходе.

Но Уэйлон все равно упорно продолжал обзванивать окрестные фирмы, хотя большинство разговоров быстро обрывались короткими гудками. Глядя на Марли, он настолько преисполнялся любовью, что становилось трудно дышать. Сидя рядом с ним за кухонным столом, Марли выделяла маркером названия компаний в телефонной книге и подписывала конверты для рассылки на все предприятия в радиусе двух часов езды. Она с такой прытью переправляла письма на почту, что Уэйлон даже начинал задумываться, не пытается ли Марли таким образом искупить свое внезапное вторжение в его жизнь и те сложности, что вызвали в семействе Джозеф их отношения. А еще он знал, насколько ценила Марли свое место за их семейным столом ― потерянное исключительно из-за него.

Так что Уэйлон заставлял себя заниматься рекламным обзвоном не столько ради бизнеса Джозефов, сколько ради своей жены.

Рут зачастую работала в двойные смены, стараясь как можно быстрее расплатиться с ссудой на обучение в школе медсестер. И пока она отсутствовала, Марли размечала телефонную книгу. После того как Уэйлону удавалось сделать коммерческое предложение по телефону, она в течение недели посылала вслед письмо с предложением о бесплатной оценке стоимости кровельных работ. По воскресеньям они отправлялись, как выражалась Марли, «на рекогносцировку», объезжая ближайшие промышленные городки и выискивая здания, нуждающиеся в ремонте крыши.

Уэй все собирался сообщить родным, что Марли ему помогает, однако боялся, что их неодобрение омрачит радость этих воскресных дней, когда молодые супруги могли побыть вдвоем. Когда они были единым «мы». Как и в случае со старыми фильмами, что они когда-то смотрели с крыши возле кладбища, ценность этих поездок состояла в самой их тайне, в уединении от всех.

А в тяжелые и нескончаемые рабочие дни Уэйлон, вернувшись, скидывал свою грязную одежду кучкой в прихожей квартиры, затем оттирал и отмывал под душем целые слои смоляной черноты и асфальтовой пыли, после чего Марли наконец набирала ванну. Уэй залезал туда первым, она за ним, пристраиваясь к его груди спиной. И пока она вычищала ему оставшуюся грязь из-под ногтей, Уэйлон целовал ее в шею, в плечо, в мочку уха. В приливе желания Уэйлон обхватывал ее руками и, рыча ей в затылок, пытался добиться, а она смеялась:

– Полегче, парень. Ты и так уже меня накачал.

Вот это, думалось Уэйлону, и есть любовь. Когда все потребности удовлетворены. Ему казалось, в этом и состоит высший восторг ― получать то, что желаешь и когда желаешь, и взамен отдавать это другому, когда он жаждет того же. Им больше не приходилось ни от кого скрываться. Всякий раз, когда над городом проносилась летняя гроза, Уэйлон мчался домой, чтобы среди дня заняться с Марли любовью, как бы ни лупил дождь по оконному стеклу. С наслаждением и неторопливостью он снимал с нее каждый предмет одежды, пока не раздевал донага, и они медленно танцевали под какую-нибудь льющуюся из радио песню. Уэйлон любил ее на диване, на кухонном столе, в душе или просто у стены. Изо дня в день ее животик подрастал больше и больше, и Уэйлон желал ее все сильнее. Снова и снова он благодарно падал перед ней на колени… пока не заканчивался дождь и ему не приходилось возвращаться на работу.

Денег они тратили предельно мало. Питались консервированной фасолью да овощами с огородика Элизы, которые она оставляла у их двери. Смотрели по телевизору, как Штеффи Граф выигрывает Уимблдон. Играли в карты, в «Скрэббл» и пораньше ложились спать. Они не устраивали вечеринки-предрожденчика, не делали никаких объявлений в местной газете или в церковном бюллетене. На одной из гаражных распродаж Марли нашла детскую кроватку, кое-какие одеяльца и комбинезоны. Первые заработанные Уэйлом чеки они пустили на семейный автомобиль ― ярко-красный «Шевроле Citation». Совершенно непрактичную машину для поездок с новорожденным. Но оба все равно полюбили ее всей душой, несмотря даже на чудовищно большой пробег и клаксон, что ревел, как стенающая лошадь.

Они дерзнули стать счастливыми ― и действительно были счастливы.

Где-то за месяц до условного дня родов Рут вернулась с работы раньше обычного. На улице вовсю поливало ― шел уже пятый дождливый день подряд, и Марли с Уэйлоном проводили время дома, пытаясь отыскать надбавочный чек, который Уэйлон получил на шоколадной фабрике в Шэроне за установку новой системы вентиляции. Он был уверен, что, прежде чем уехать с рабочей точки, положил чек в свою папку. Вероятно, бумажка каким-то образом выскользнула. В чеке значилось всего ничего, не больше трех сотен долларов, но сейчас и эта сумма была существенной: их семейный доход как никогда зависел от погоды. День за днем шел дождь, а у них не было никакой финансовой подушки безопасности.

Рут устало опустилась за стол, вскрыла банку колы. Стянула с высокого хвоста резинку, и ее золотисто-каштановые волосы, влажные и завивающиеся на кончиках, рассыпались по плечам.

– Ну что, дети, ― обратилась к ним Рут, поскольку, по сути, они таковыми и являлись. ― Меня нынче уволили.

Марли подняла недоуменный взгляд от книги учета, Уэйлон повесил трубку.

– Как такое может быть? ― спросила Марли. ― Ты же пашешь больше всех.

– В больнице сокращения. ― Ее сестринские форменные брюки снизу потемнели от луж. ― Последней наняли ― первой турнули. Обычное дело.

– Мы поможем заплатить за аренду, ― поспешил уверить ее Уэй, хотя сейчас он сам искал и не мог найти деньги. ― Решим вопрос.

– Нет, не решишь, ― возразила Рут. ― Тут дело именно в работе. Мне придется переехать туда, где я буду востребована.

– Как же ты переедешь? А ребенок? ― с рвущим душу отчаянием воскликнула Марли. Ей было всего восемнадцать, и говорила в ней сейчас дочь. Не без пяти минут мать и не жена, а дочка-несмышленыш.

– Ты, конечно, можешь поехать вместе со мной, ― ответила Рут. ― Но в ближайших сотнях миль нет ни одной больницы, где бы были для меня вакансии. И в такую даль кататься каждый день накладно и небезопасно, тем более отработав двойную смену. ― Задумчиво помолчав немного, она повторила: ― Так что мне придется переехать. И, мне кажется, тебе было бы лучше поехать со мной.

Уэйлон не сразу даже осознал то, что сказала сейчас Рут. В ее устах «было бы лучше» прозвучало совсем не так, как обычно это высказывала его мать. Ему очень хотелось бы узнать, как Элиза разрешила бы такую ситуацию, но этого невозможно было даже представить. Было ли у нее вообще когда-то право самой принимать решение? Элиза всегда вращалась по орбите, заданной ремеслом Мика, и никогда с нее не сходила. Уэйлон внимательно поглядел на жену, опасаясь, не успел ли он с ней сделать то же самое, что Мик с Элизой.

Нескрываемый ужас на лице у Марли словно пронзил его насквозь. Им даже не требовалось это обсуждать. Если они переедут куда-то вместе с Рут, Уэйлон, разумеется, найдет какую-нибудь работу с минимальной зарплатой, ― но это и близко не лежало с теми финансовыми возможностями, что открывались перед «Джозефом и сыновьями», если он продолжит находить новых заказчиков на кровлю. Когда-то Уэй сказал Марли, что готов поехать за ней куда угодно. Говорилось это всего несколько месяцев назад, но это было еще до всех тех обещаний, что дал Уэйлон, дабы сдержать данное матери слово. Всем предпринимателям на много миль вокруг он внушал, старательно закрепляя за собой право первенства, что именно его, Уэйлона Джозефа, надо вызывать, если в здании вырубилась электрика. Или если с потолка течет вода. Или когда вообще что-либо случилось.

«Возьмем все ваши течи на себя!» ― такой слоган Марли отпечатывала наверху каждого отправляемого почтой конверта фирмы «Джозеф и сыновья». Но в действительности-то было «возьму», не так ли? Уэйлон разбирался с заказами один.

Эти заверения в точности напоминали те клятвы, что он давным-давно сам перед собою дал своей семье. Он всегда хотел быть единственным, на кого можно рассчитывать в критическую минуту. Теперь Марли с Уэйлоном вложили все, что у них было, в этот его имидж спасителя, и Уэй убедил себя, что это на благо и самой Марли. Ведь то, что идет на пользу бизнесу ― на пользу и всем Джозефам, верно?

Только теперь он понял, что Марли может заплатить немалую цену за все, что он сделал якобы ради ее счастья.