Сейчас мы друзья. Правда, не такие, как с Березой, Жаровым, Леркой и Тошей. Иначе.

– Ты правда мечтаешь навсегда уехать из Владивостока? – беззаботно интересуется Марк, когда разговор сворачивает в сторону моих планов и желаний.

Знаю, это брат растрепал Нестерову про мои мечты, надежды и страхи, поведал о прошлом то, что я сама не успела или не захотела. И если сперва это злило, то теперь ясно, что так Марку легче меня понять. Наверное, я и сама рассказала бы, если бы он спросил напрямую.

– Думаю, да. Мне хочется жить там, где ритм не такой быстрый, солнце не прячется за тучами, чайки не гадят на машину, а люди улыбаются друг другу при встрече.

– Если такое тоскливое место и существует, оно точно наскучило бы тебе через неделю, – Нестеров придвигает ближе ко мне свою порцию клубничного десерта, потому что моя закончилась.

– Не факт. Я с детства представляла, как буду жить в небольшом, красивом и чистом городе. И если появится возможность исполнить мечту, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы попробовать.

За пару часов, что мы проводим в ресторане, успеваем обзавестись какими-то общими шутками, найти друг в друге что-то новое, обсудить массу интересных вещей. Расходиться совсем не хочется. Кажется, так работает волшебная атмосфера этого странного места.

Когда рядом Нестеров, а восхитительный клубничный тартар тает во рту, расползаясь по небу приятным кисло-сладким послевкусием, мечтать получается легко.

Воображение показывает яркие картинки, в которых я безмерно счастлива, зачем-то пририсовывая в каждую из них Нестерова. И он смотрится в них рядом со мной донельзя органично в своем деловом костюме и с ленивой усмешкой на чувственных губах. Но в мечтах всегда так. В реальности все сложнее.

Фоновая музыка затихает, и вместо нее пианист в соседнем зале начинает негромко наигрывать какой-то классический вальс. Хочется танцевать, вероятно из-за углеводов, которых я наелась сегодня в непомерных количествах.

– В таком случае рад, что пока у тебя такой возможности нет, – пожимает плечами Марк. – И ты живешь именно здесь, милая.

Оттого, что он снова называет меня так, я довольно улыбаюсь.

– Это очень эгоистичные рассуждения, Нестеров. К тому же ты сам улетаешь в командировку и понятия не имеешь о том, когда вернешься.

– Но ведь вернусь. Сейчас я и правда слишком занят попытками разгрести дела Аверина, проблемами собственной компании и объединением с «Архитеком». Однако это ведь не навсегда, – Марк многозначительно смотрит на часы.

Подтекст этого жеста понятен без слов.

– Торопишься, – скорее констатирую, чем спрашиваю я.

Он с видимой неохотой кивает.

– Да. Не улететь сегодня я не могу, но отвезти тебя еще успеваю.

Нестеров оплачивает счет, и через наполненный звуками вальса первый зал мы выходим на улицу.

На центр Владивостока снова опустилась серая туманная дымка, которую легкий ветер принес с моря. Она легла на дома, дороги и улицы, словно легкая пелерина, и разогнала жаркую духоту. Несмотря на влажность, дышится сейчас легко и свободно.

Черный автомобиль без труда минует дорожные пробки. Прелесть машины таких габаритов в первую очередь в том, что большинство водителей малолитражек или седанов предусмотрительно уступают дорогу.

– Что все-таки не так на том фото с Лаурой? – вспоминаю я, сидя рядом с Нестеровым на пассажирском сиденье.

– Так и не догадалась?

– Нет.

Я снова открываю это изображение на экране айфона и смотрю, не замечая ничего, что могло бы указывать на его неправдоподобность.

– А ты удалишь меня из черного списка, если расскажу? – лукаво улыбается Марк, не отводя глаз от перестраивающейся в другой ряд машины впереди.

– Ты собираешься мне звонить? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Может быть. Но по большей части мне просто не нравится сам факт того, что я там. Скажи, к какому дому подъехать, – просит он, когда мы снова оказываемся на площади Баляева.

Мне хватает мгновения, чтобы понять, хочу ли я, чтобы Нестеров знал, что я живу в «полтиннике». Однозначно не хочу, так как его мнение обо мне и так не самое радужное. Если даже и есть еще куда падать в его глазах, мне этого не хочется.

– К остановке, – отзываюсь я, отводя взгляд. – Так мне будет удобнее.

Марк поворачивает руль, чтобы прижаться к обочине у той самой автобусной остановки, у которой я сбежала от него ночью.

– Думаешь, я намереваюсь тебя сталкерить? – хмурится он.

– Знаю, что нет, – успокаиваю я и понимаю, что даже рада, что он не понял истинную причину отказа. – Так что все-таки не так с фото?

– Прическа, – сдается он, и мой взгляд против воли снова скользит по снимку на разблокированном экране айфона.

Действительно. Меня так заворожило изображение Нестерова, что Лауру я почти не рассматривала, а сделать это определенно стоило. На фото у цербера волосы распущены и их длина всего-то чуть ниже плеч, в то время как сейчас она носит их собранными в высокий конский хвост, длина которого почти до поясницы. И как я не обратила внимания на такой явный признак?

– Оно старое, да?

– Ему уже года три, если не больше.

Долго же они были вместе. Хочется спросить об их текущих отношениях, но я сдерживаюсь. Мы с Марком смотрим друг на друга, но его взгляд мне непонятен. Не уверена, стоит ли тянуться к нему за поцелуем.

– Я удалю тебя из черного списка.

После этих слов я отщелкиваю ремень безопасности, собираясь выйти, но Нестеров удерживает меня за запястье. Пальцами другой руки он ласково убирает волосы с плеча и касается малиново-фиолетового пятна на моей шее. С легкостью понимаю, что на этот раз никакой вины за собой он не чувствует. И все же это прикосновение вызывает ураган непрошеных эмоций, чувств и желаний. Но я лишь замираю, завороженная его взглядом. Даже на миг забываю дышать, пока сердце в груди трепещет, словно переливающиеся крылышки бабочки-махаона, пойманной сачком.

– Лучше пообещай, что позвонишь сама, когда соскучишься, – глухо просит Марк своим бархатным голосом, от которого количество мурашек моментально удваивается.

Большим пальцем он ласково гладит нежную кожу на внутренней стороне запястья, и я понимаю, что сейчас готова пообещать ему что угодно. Оглушенная стуком собственного сердца, я молча киваю, не сумев произнести нужные слова вслух.

Но Марку этого, кажется, достаточно. Он разжимает пальцы и отпускает меня. Поняв, что поцелуя, которого я так ждала, не последует, несколько раз моргаю, сбрасывая оцепенение.

Я выхожу из машины. Не оглядываясь, поднимаюсь по ступенькам. И мысленно чертыхаюсь. Опять ловушка: позвонив, я признаю, что соскучилась.

После такого замечательного дня вместе я начинаю скучать по нему, не успев отойти от черного автомобиля и десяти шагов. Но признаваться в этом ему не стану.

Оглядываюсь, наблюдаю за тем, как Марк уезжает, и удаляю его номер из черного списка. Чувствуя искорки азарта внутри. Это похоже на начало нового соревнования, в котором проиграет тот, кто позвонит первым, а я намерена выиграть.

Площадь Баляева далеко от центра и от моря, и вместо туманной дымки она, словно большая чаша, доверху залита желтыми солнечными лучами. Горячими и густыми, несмотря на то что время близится к вечеру.

Поднимаясь к дому по крутому склону сопки, я отчего-то снова погружаюсь в сомнения и размышления о том, что сейчас между мной и Марком. Приятное сладкое послевкусие от клубничного тартара и нашей сегодняшней встречи перебивает открытие, что в наших отношениях что-то не так.

Притом что Нестеров мил и заботливо галантен, он не поцеловал меня, как раньше, хотя я очень хотела снова почувствовать прикосновение его губ. Он больше не предлагал помощи и ни о чем не просил. Да, Марк сказал, что он не с Лаурой, но ведь он и не со мной тоже.

В который раз жалею о том, что рядом больше нет чертенка, который находил для всего, что происходит в моей жизни, логичные и веселые объяснения. Сама я пришла лишь к неприятной догадке, что Антон мог рассказать Марку обо мне что-то такое, что заставило его сделать какие-то новые и, судя по всему, неутешительные выводы. Теперь Нестеров знает про меня слишком много для того, чтобы испытывать то же притяжение, что было раньше. Я больше не загадочная прекрасная незнакомка. Но кто же я для него?

И зачем была нужна сегодняшняя неожиданная и приятная встреча? Неужели случайность? По ощущениям это больше было похоже на свидание, хоть и произошедшее экспромтом.

У «полтинника» тихо. Жара загнала жильцов в прохладу бетонных стен, и, обойдя гору оставленных кем-то бутылок, я спокойно вхожу в собственный подъезд, где все еще воняет гарью подожженного на днях мусоропровода.

Пожарные и полиция знают дорогу к этому дому лучше многих. Разве что скорой помощи я здесь еще не видела, но, наверное, и их визиты не редкость.

В пустой квартире я теперь чувствую себя непривычно одиноко. Даже на пару тараканов, бегущих по фасаду кухонного шкафчика, реагирую без прежнего энтузиазма. Разувшись, шагаю в комнату и падаю на диван лицом вниз, чтобы не потревожить свежую татуировку на левой лопатке.

Я долго лежу, радуясь легкому ветерку, рвущемуся в комнату через приоткрытое окно. Анализирую события сегодняшнего дня и сама не замечаю, как засыпаю, погружаясь в дремоту, словно в пушистый и мягкий слой сахарной ваты.

Я просыпаюсь через какое-то время от стука в дверь.

Состояние паршивое. Обезболивающий гель, которым Ирэн смазала кожу на лопатке, перестал действовать, и теперь место нового рисунка болит так, словно его снова колют острой иглой. Все тело от жары покрылось потом, футболка неприятно липнет к спине. С трудом прихожу в себя и встаю, когда глухой стук повторяется.

Я никого не жду и знаю, что открывать незнакомцам нельзя. А открывать незнакомцам в «полтиннике» – непозволительная беспечность.

Дверного звонка нет, и, когда стучат снова, я осторожно подхожу к двери.

– Кто?

– Фельдшер скорой помощи, – отвечает женский голос из-за двери. – Ваша соседка нуждается в срочной госпитализации, но отказывается ехать, вы не могли бы помочь?

Я никогда не была излишне легкомысленной и знаю, что преступники умеют быть крайне изобретательными. Но в голосе женщины, представившейся фельдшером, звучит искренняя обеспокоенность.

Чертенок точно напомнил бы, что «моя хата с краю», но в голове непривычно тихо, и я открываю дверной замок, оставив цепочку. Девушка, стоящая в полумраке узкого коридора, на несколько лет старше меня. Она действительно одета в бело-зеленую униформу.

– А причем здесь я?

– Говорит, ей собаку не с кем оставить.

Так это хозяйка клыкастого монстра вызвала врачей?

– И чем я смогу помочь? – до сих пор не понимаю я. – Я к этой жуткой псине и на метр не подойду.

Все же я зачем-то обуваюсь и плетусь следом за фельдшером в соседнюю квартиру.

Там в ярком пятне лампы дневного света мужчина-врач с блестящими нитями седины в темных волосах разговаривает с моей соседкой. Одетая в свой несуразный велюровый костюм, она виновато опускает глаза на собственные ноги, одна из которых как-то неестественно вытянута и перебинтована.

Не прерывая их разговора, я вхожу и осматриваюсь. Планировка соседней квартиры точь-в-точь как у моей, разве что мебель другая. Я отыскиваю взглядом пресловутую псину, боясь, как бы не бросилась на меня из какого-нибудь угла. Но пес обнаруживается чинно сидящим у дивана и выглядит озадаченным и непривыкшим к такому скоплению народа в собственном доме.

– Здравствуйте, – повернувшись к входу, у которого я растерянно мнусь, здоровается доктор. – Вы соседка, я так понимаю? Нам нужно госпитализировать Елену, у нее серьезный перелом. Требуется лечение в условиях стационара, а собаку оставить некому. Сможете помочь?

Я смотрю на соседку. До этой минуты я даже понятия не имела о том, как ее зовут, не говоря уже о желании прийти на выручку. Елена тоже поднимает глаза на меня. В них плещется волнами боль от перелома, разочарование, вина и досада. Она не просит меня позаботиться о жуткой псине. Понимает, что откажу. Но ведь врач уже попросил за нее.

В груди возникает странная легкость, у меня ускоряется пульс. Чувствую, как внутренности вибрируют от чистоты и правильности порыва в кои-то веки совершить что-то хорошее.

Чертенок сказал бы, что именно такой порыв привел нас в этот жуткий, оккупированный тараканами дом и лишил всего, к чему мы привыкли. Вот только нет больше никаких «нас». Есть я. И только я теперь принимаю решения о том, что правильно, а что нет.

– А он меня не сожрет? – интересуюсь я, уверенно делая шаг вперед.

Глаза соседки увеличиваются в размере. Она не ожидала такого вопроса, а врач с добродушной усмешкой наклоняется и вместо ответа гладит монстра по широкой светлой шее. Видимо, то, что сотрудники скорой помощи живы и здоровы, должно быть для меня показателем его безобидности, но я полна сомнений. Пес точно какой-то бойцовской породы, и к таким лучше не подходить без необходимости.

– Мак не укусит. Он слишком добродушный для своей породы, даже заводчица говорит, что он и мухи не обидит, – тихо произносит Елена.

Вот пусть заводчица бы его и забирала. Но то, что пес не оттяпал руку бесстрашному врачу, немного обнадеживает, и я подхожу к зверю ближе. Трогаю короткую шерсть, колючую и жесткую, как у щетки.

– Это надолго? – спрашиваю я.

– Не меньше месяца, – вздыхает доктор. – Перелом нехороший. Нужно время и на лечение, и на реабилитацию.

Я снова смотрю на соседку. Неужели больше некому позаботиться о ее монструозной псине? Зачем она вообще завела такую собаку? И, видимо, мои сомнения написаны на лице, потому что Елена со вздохом произносит:

– Его моей дочери подарили, еще когда в институте училась. А потом она замуж вышла, родила, а у внука на шерсть аллергия. И мне больше некого попросить взять Мака на время.

После этого она опускает взгляд на собственную ногу. Не завидую ее состоянию и положению и даже ловлю себя на мысли, что мне ее жалко. Лишиться возможности свободно передвигаться на целый месяц – такое себе удовольствие.

Перебороть страх непросто, но я снова глажу пса по холке. Тот в ответ морщит лоб, словно пытаясь понять, нравлюсь я ему или нет. Интересная у него мимика. Но когда он сидит так спокойно и расслабленно, то не вызывает у меня прежнего ужаса. Я смотрю на собственное отражение в его больших круглых зрачках, и пес осторожно ведет черным кожистым носом, принюхиваясь.

Мне даже принюхиваться не надо, чтобы почувствовать, как он пахнет псиной, и вспомнить, что, вообще-то, не люблю животных. Но меня же никто не просит его любить. Потерплю месяц. Но, кажется, этот месяц будет долгим.

– Ладно, – говорю я, стараясь заглушить мысль о том, что я сильно пожалею об этом опрометчивом обещании.

Соседка, удивленная моей неожиданной сговорчивостью, рассказывает о том, где нехитрое собачье приданое: огромный мешок с кормом, который я перетаскиваю к себе, и миски на металлической подставке. Рассказывает мне, как часто гулять, мыть лапы и прочее. Я стараюсь запомнить, но получается плохо.

– Спасибо тебе, – искренне говорит Елена, пока подошедшие из машины санитары перекладывают ее на носилки, и заминается на мгновение, понимая, что даже имени моего не знает.

– Милана, – с легкой усмешкой говорю я.

– Спасибо тебе, Милана.

Когда носилки собираются уносить по коридору к лестнице, я вдруг решаюсь спросить:

– А почему «Мак»?

Хочется знать, «Биг Мак» он все-таки или «Макбук»? Но оказывается, что ни тот и ни другой.

– Макиавелли, – отзывается соседка.

– Это в честь философа, который «Государя» написал?

Не читала его трудов, но, кажется, проходила что-то такое в школе. И я снова оказываюсь неправа.

– Нет, в честь какого-то темнокожего певца, который взял себе псевдоним в честь того, первого, который философ, – объясняет Елена.

Потом соседку все же уносят на носилках, а я остаюсь в коридоре подъезда, сжимая в руках плотную ленту собачьего поводка и пытаясь вспомнить, какой певец выступал под таким псевдонимом. Кажется, я такое не слушаю и дочь Елены явно или сильно старше, или сильно моложе меня.

– Пойдем, певец-философ, – ворчу я, потянув за поводок.

Оказавшись в моей квартире, Мак долго бродит, громко цокая по плотному линолеуму когтями. Обнюхивает каждый угол, сует везде свою жуткую морду, иногда подходит и тычет мокрым носом в мои колени, пока я сижу и наблюдаю за ним, не найдя себе более полезного занятия.

Нужно научиться быть хозяйкой этого клыкастого монстра, следить, чтобы он не сожрал меня или еще кого-нибудь. Придется снова искать работу и ни в коем случае не звонить Нестерову. Звучит как план.

Тишину, нарушаемую лишь стуком когтей Мака, разрывает писк телефонного сигнала, оповещающего о новом сообщении. Оно от Ирэн. Сегодня мы обменялись номерами, чтобы я могла вернуть ей деньги, как обещала.

«Мил, ко мне после сегодняшнего эфира с тобой столько народу записалось, что деньги можешь не возвращать. Считай, что это было по бартеру. Но подписчики столько вопросов шлют про тебя, думаю, зря ты ушла из соцсетей».

Я отвечаю ей, а сама не могу избавиться от мысли, что начинаю скучать по тем временам, когда считала себя блогером. Пальцы доведенным до автоматизма движением открывают профиль соцсети, из которого я вышла, психанув после видео Березы.

И, хотя количество подписчиков не изменилось, уведомлений больше пятисот. В основном вопросы из серии «что случилось?» и «куда ты пропала?». Много свежих, сегодняшних, о татуировке и о том, почему я расплакалась. Кто-то интересуется тем таинственным мужчиной, что так сильно изменил мою жизнь, кто-то – правдивостью суждений Березы. Со мной остались лишь самые стойкие, верные и любопытные.

Но я не могу вернуться и удовлетворить их любопытство, потому что той Миланы Авериной – уверенной в себе, холеной и высокомерной – больше нет. Как нет больше той красивой картинки, которую они все привыкли видеть. Есть я. Обычная и уязвимая неудачница. И вряд ли я кому-то такая буду интересна.

Я постукиваю пальцами с облупившимся гель-лаком по экрану и, швырнув айфон на диван, отправляюсь греть чайники, чтобы помыться. Мак укладывается у входной двери и, кажется, спит, пуская слюни на коврик. Во сне он не выглядит таким жутким, и я уже прохожу мимо пса совсем без опаски.

Воспоминания о счастливых блогерских временах не отпускают, пока я моюсь в прохладной воде. Несмотря на то, что за день дом прогрелся от летней жары, я все равно мерзну и стараюсь побыстрей смыть с кожи пену. Я дрожу, заворачиваясь в полотенце, и выхожу из ванны.

– Мак! Нельзя! Выплюни сейчас же! – взвизгиваю я, зайдя в комнату.

Забыв нужную команду, я подбегаю и бесстрашно выхватываю из собачьей пасти телефон. К счастью, пес обнаружил его только что и не успел погрызть, лишь обслюнявил. Я брезгливо вытираю экран и чехол о полотенце.

– Фу, блин! Вот же гадство!

Мак, чуть было не лишивший меня последнего средства общения с окружающим миром, смотрит, удивленно склонив голову на бок, и морщит гладкий, покрытый короткой шерстью лоб.

– Дурак дурной! – фыркаю я, разозлившись.

Не забыв задернуть шторы, поскольку на сопке опять мелькает знакомая красная шапка, я надеваю пижаму и забираюсь под плед. Отпихиваю провинившегося пса, пытающего улечься со мной.

– Кыш! Не знаю, где ты там спал до этого, но сейчас ты спишь на полу, Мак!

И вдруг усмехаюсь, осознав, как имя дурацкой собаки созвучно с другим именем, которое никак не выходит из головы. Различие всего в одной букве «р». Это так глупо и почему-то так смешно.

Кажется, я как-то картаво сформулировала свой запрос ко вселенной, что в результате вместо шикарного во всех отношениях Марка получила жуткую псину с клыками, слюнями и колючей шерстью, которой он за несколько часов успел засыпать весь пол.

Отсмеявшись, я тупо смотрю в потолок, по которому спешит по своим делам таракан, совсем не боящийся ни меня, ни света.

Черт. Жизнь катится непонятно куда и с каждым днем, моими же стараниями, становится все мрачнее. Интересно, момент, когда хуже быть не может, все-таки наступит или нет?

С мыслью о том, что терять все равно нечего, я фотографирую таракана. Да, красивой картинкой я больше похвастаться не могу, но, может, и не надо?

И я даю еще одно обещание. Уже третье за сегодня, но, видимо, это просто день идиотских обещаний.

Я выкладываю фото с надписью: «Завтра в десять я выйду в эфир и отвечу на ваши вопросы», чтобы не дать себе возможности передумать.