Кожа кушетки слишком холодная, а тонкая одноразовая пеленка, которой она застелена, совершенно не греет, но сейчас мне плевать. Мысленно я словно не здесь. Стараюсь абстрагироваться от запаха антисептика, жужжания тату-аппарата и чавкающего звука, с которым Ирэн продолжает жевать жвачку, одновременно треща о чем-то во время прямого эфира, который параллельно ведет.

Но дело вовсе не в этих звуках. Я не хочу слышать того, как верещит чертенок, не желающий оставлять попыток меня переубедить.

«Глупая, ты же без меня точно в дурдом уедешь! Кто у тебя еще есть? Матери ты не нужна. Брат о тебе вспоминает раз в пятилетку, друзей у тебя теперь нет, мужика нормального – тоже, да без меня ты совсем одна останешься! Что делать-то будешь без моих советов, Милашечка?» – взывает к моему разуму невидимый друг, но я старательно его игнорирую.

Я ведь и так одна. И всегда была одна. Последние десять лет у меня не было ни нормальной семьи, ни нормальных друзей, ни нормального мужчины. При этом судьба поиздевалась, показав на примере Дубининой, что дружба все-таки существует. Свела с Марком, чтобы я поняла, что такое настоящая искренняя любовь. Но оказалось, что я не достойна ни того, ни другого.

«Ты достойна всего, дорогуша! Поехали домой, ты там успокоишься, мы все обсудим, и все будет хорошо, обещаю тебе!»

Не будет. Я сама усугубила ситуацию до крайности и окончательно запуталась. Но продолжаю идти напролом, поддавшись какому-то иррациональному чувству, что поступаю правильно. Чувству, что если и есть в моей жизни какой-то путь, ведущий к Марку, словно свет от маяка, то это именно он.

«Чушь и ересь! – в отчаянии чертенок топает ногами по моему плечу. – Нестерову ты нравилась именно такая – шизанутая! Именно такую тебя он считал совершенством! А без меня ты станешь обычной среднестатистической бабой, которая ему и даром не сдалась!»

А я и так ему не нужна, так что ничего не теряю.

«Теряешь, Милашечка! Теряешь меня! Останови эту жвачную девицу, пока не поздно! Жалеть же будешь!»

Молчу. Я и без того только и делаю, что жалею. Слишком много глупостей уже наворотила. Незачем нарушать традицию.

«Мы ведь столько с тобой прошли».

Прошли. Только теперь наши пути расходятся, и я уже решила, что дальше должна идти одна. Но когда следующая фраза невидимого чертенка обрывается на полуслове, из горла вдруг вырывается непроизвольный всхлип.

– Мил, все норм? – беспокоится Ирэн, ни на секунду не переставая жевать.

– Да, – отвечаю я сдавленно.

Знаю, что это не блеф. Не очередной прикол. Он не вернется, потому что внутри неожиданно стало пусто и горько, словно действительно забрали часть меня. Так глупо. Мы ведь и правда столько вместе пережили, а, увлеченные спором, даже не попрощались толком.

Чувствую, как слезы хлынули из глаз и льются ручьями так, что не остановить. Раньше я редко плакала, но с появлением в моей жизни Нестерова делаю это с завидной регулярностью.

Ирэн снова интересуется:

– Может, обезболивающего добавить? Или перерыв нужен?

– Не нужен, – отзываюсь я и вру: – Продолжай. Все в порядке.

– Потерпи, совсем немного осталось. Старую картинку уже не видно совсем. Хотя чертенок прикольный был, я бы такого не забивала.

Ее слова лишь усугубляют положение, и я снова всхлипываю. Чертенок и представить себе не может всю степень его важности для меня.

Больно, горько и одиноко почти так же, как после разрыва с Нестеровым. Только тогда мое одиночество не было абсолютным, как сейчас. Думаю, чертенку бы это польстило, но он уже никогда об этом не узнает.

Прячу заплаканное лицо, уткнувшись в кушетку, но Ирэн не отстает. То ли ловит на мне хайп, заставляя отрабатывать обещанную скидку, то ли просто пытается отвлечь:

– Мил, нас почти четыре тысячи человек сейчас смотрят, вопросы задают. Правду рассказывает Береза?

Ради ответа приходится повернуться:

– Честно говоря, не знаю, что он рассказывает, – не сдержав всхлип, отзываюсь я глухо, догадываясь, что ничего хорошего.

– Говорит, что ты пропала из соцсетей потому, что вы с ним расстались, а без него ты ни на что не способна. Но, зная его, как-то не верится.

Я фыркаю, на какое-то время забыв о собственном горе.

– Для того чтобы расстаться, нужно было встречаться. А Береза всегда был во френдзоне.

– Тогда почему ты исчезла? Дело в скандале с Зориной и отсутствии договоров на рекламу?

Интересный вопрос, а ответ на него слишком личный. Я не готова таким делиться. Поэтому, как можно более нейтрально, я произношу:

– Не только. У меня не было цели никуда исчезать. Но один человек заставил меня пересмотреть приоритеты. И красивый фасад, за которым я столько лет пряталась в соцсетях, стал ненужным. Есть более важные вещи. Простые, искренние и настоящие.

– Ого, – безошибочно учуяв запах сенсации, Ирэн отвлекается от работы. – Судя по всему, речь о новом мужчине! Расскажешь о нем?

Я качаю головой.

– Не стану. Пусть это останется в секрете. К тому же его все равно нет ни в одной соцсети. Но моя жизнь сейчас стала совершенно другой. Не такой, которую хотели бы видеть мои подписчики. И я сама больше не та, к кому они привыкли. Многие отписались и были правы. Пока я в поисках себя, и в соцсети меня не тянет.

– Это понятно по твоему маяку, – хмыкает татуировщица, протирая кровоточащую кожу на моей лопатке антисептиком.

Кажется, она закончила работу.

– А что, маяк имеет какой-то смысл? – удивляюсь я.

– Ага, – кивает Ирэн. – Поиск себя, новое начало, веру и надежду на лучшее. Или ты видишь в нем что-то другое?

– Другое. Но этот смысл тоже подходит.

Мы разговариваем еще немного, потом Ирэн завершает эфир. Я получаю от нее рекомендации по уходу за татуировкой и разрешение перевести деньги за работу тогда, когда они у меня будут.

Попрощавшись, я выхожу на улицу.

Я пробыла в тату-салоне несколько часов. За это время солнечные лучи, пробившиеся сквозь туманную дымку, прожарили центральные улицы, словно оладьи на сковородке. Горожане, утирая блестящие от жары лица, передвигаются перебежками от магазина до магазина, спасаясь в прохладе от мощных кондиционеров.

А я снова застываю, чувствуя тепло, исходящее от разогретого на солнце асфальта, и не имея ни малейшего представления о том, что делать и куда идти.

Апатия сковывает мышцы, опускает плечи, давит на затылок и делает дыхание медленным и редким. Чертенок сказал бы взять себя в руки и вспомнить о том, кто я. Но теперь его нет, а на вопрос о том, кто я, ответить непросто.

Я заставляю себя сделать несколько шагов и все же бреду в сторону автобусной остановки, намереваясь ехать домой.

Вчера я чувствовала, что тону. Теперь я на самом дне. Нет друзей, нет денег, нет популярности, нет Нестерова. И даже чертенка, бывшего моим верным спутником последние десять лет, тоже больше нет.

Зато есть инертность, тараканы, криминальный дом и жуткая собака по соседству. Кажется, в этом городе, глядящем на меня с укоризной окнами исторических двухэтажек, меня теперь вообще ничего не держит.

Дойдя до остановки, я нахожу на скамейке пустующий уголок и сижу, невидящим взглядом уставившись перед собой. Автобусы проезжают один за другим, останавливаются, забирая желающих уехать. Мне же ехать не хочется. Вообще ничего не хочется. Поэтому замираю, слушая успокаивающее шуршание шин японского автопрома.

У меня нет абсолютно никакого плана. Несмотря на то, что кожу на левой лопатке до сих пор пощипывает от новой татуировки, нет того самого маяка, что осветил бы дорогу и показал новый путь, который будет правильным. Нет ориентира. Да и желания искать его тоже нет.

Не знаю, сколько я так сижу. Час, два или даже три. Время, ускользающее обычно как вода сквозь пальцы, замедляет свой бег. Почти останавливается. В голове и в сердце – пустота, словно там разверзлась зияющая черная дыра без конца и края.

Я прокручиваю в памяти события последних недель. Вижу саму себя словно со стороны и легко подмечаю все ошибки, неверные шаги и неправильные решения. Каждое из них теперь словно подсвечено фонариком, и за некоторые становится стыдно.

Завороженно смотрю, как в воздухе лениво кружатся невесомые хлопья тополиного пуха на фоне привычной серости улиц. Сознание медленно плавится от духоты, городской шум сливается в один нераспознаваемый гул.

Я прихожу к мнению, что за черной полосой обязательно должна последовать белая, как у зебры, стараясь не думать о том, что после этого полагается снова черная, а потом хвост и то, что под ним.

Я просто дождусь белой полосы и найду в себе силы, чтобы оттолкнуться от дна и плыть к свету. К расплывчатым мечтам о будущем в далеком городе, где красиво, светло и спокойно, где нет туманов и мороси, люди приветливые и улыбчивые, а волосы не завиваются от влажности. Там я буду далеко от того, кого так сложно оказалось забыть.

И тут внезапно перед остановкой возникает темным пятном «лэндкрузер». Сфокусировав расплывшееся зрение, я понимаю, что этот автомобиль мне знаком, как и Нестеров, которого теоретически не должно здесь быть.

Даже моргаю несколько раз, чтобы удостовериться в том, что это не галлюцинация от жары. Но Марк и правда здесь. В черной рубашке с закатанными рукавами и брюках. В до блеска начищенных туфлях и с идеально уложенными темными волосами он – воплощение безупречности, в то время как я сама, в кроссовках, джинсах и прилипшей к телу футболке, – воплощение хаоса.

Едва удерживаюсь от того, чтобы коснуться его, к тому же он сам останавливается передо мной, давая удостовериться в собственной реальности.

Я встаю со скамейки, но все равно вынуждена смотреть на него снизу вверх из-за разницы в росте. И его взгляд мне не нравится. В нем жалость и сочувствие. Черт.

– Поехали, – глухо произносит Марк, двумя пальцами вытирая слезинку с моей щеки, которую я почему-то даже не почувствовала.

Он улыбается, но как-то невесело.

Я всхлипываю, отрицательно качая головой.

– Никуда я с тобой не поеду, Нестеров.

– Почему? – кажется, он не удивлен.

– Да у меня миллион причин! Но главная – ты до сих пор с Лаурой! И не позвонил бы мне! И чуть не посадил в тюрьму моего брата! И еще…

Марк перехватывает руку, которой я возмущенно жестикулирую, и обрывает мой гневный монолог.

– Я не с Лаурой. Ты сама добавила меня в черный список. И если кто-то и делает что-то для того, чтобы Аверин не сел в тюрьму, то это я.

На остановку постепенно стекаются люди, становящиеся невольными свидетелями нашего разговора.

– Почему я должна доверять тебе? Я, как и ты, предпочитаю верить своим глазам!

– О чем ты?

Водитель подъехавшего к остановке автобуса громко сигналит, потому что автомобиль Нестерова с мигающими аварийными огнями занимает маршрутную полосу.

– О том, что у меня есть ваше совместное фото. К тому же во «Лжи» вы тоже были вместе, станешь отрицать?

– Не стану.

Автобус сигналит снова.

– Нам нужно поговорить. Поехали, милая.

Это запрещенный прием. От этого «милая», которое раньше так раздражало, сейчас теплеет в душе, потому что он произнес это слово неожиданно мягко. Как и от крохотной надежды на то, что Марк сможет объяснить присутствие Лауры в клубе и на фото.

Видя, что я не стану сопротивляться, Нестеров приобнимает меня за плечо, к счастью за правое, потому что левое все еще нещадно жжет. Ведет к машине и, как всегда, галантно открывает передо мной дверь переднего пассажирского сиденья.

– Почему ты не улетел? – спрашиваю я, когда он устраивается рядом в кресле водителя и переключает рычаг коробки передач.

Нестеров внимательно следит за дорогой, выезжая с маршрутной полосы, и не смотрит на меня. Ловлю себя на том, что рассматриваю его, впитываю каждое движение. То, как хмурится, как крепко и уверенно держит руль и закусывает губу, как убирает со лба мешающую темную прядь.

– Возникли неотложные дела в городе. Пришлось перенести рейс на сегодняшний вечер.

– Объясни про Лауру, пока я не передумала ехать с тобой, – настоятельно прошу я, с трудом отводя от Марка взгляд.

– Снова выпрыгнешь на ходу и сбежишь, как в прошлый раз? – с легкой усмешкой интересуется он.

– Нет, но я не вижу смысла в отношениях с мужчиной, который занят.

– Да ладно? – делано удивляется Марк, явно намекая на Сахарова.

Но я успела кое-что понять. Ник был трофеем, позолоченным кубком, символизирующим победу в дурацком соревновании, которое я сама себе придумала. Нестеров – нечто совершенно другое.

– Думай, что хочешь. Но я все еще жду ответа на свой вопрос.

– Про Лауру? Я ответил, что мои отношения с ней остаются в рамках рабочих. Во «Лжи» мы присутствовали вдвоем, потому что это был день рождения одного из моих заместителей в «Строй-Инвесте». И я не мог там не появиться, поскольку в этот день все равно был в городе.

– А фото?

Автомобиль сворачивает с главной дороги направо в узкий проулок.

– Понятия не имею, о каком фото ты говоришь.

– Об этом, – не удержавшись, предъявляю ему неопровержимую улику.

Но вместо того чтобы, как положено, устыдиться и признать собственную неправоту, Марк снова усмехается и паркует автомобиль в маленьком тупике между старых двухэтажек. Он глушит двигатель и многозначительно заявляет:

– А еще говорят, что девушки внимательнее мужчин и всегда подмечают детали.

Снова смотрю на картинку, пытаясь найти в ней какое-то несоответствие действительности. Но не нахожу. Нестеров все так же шикарен. Лаура, сверлящая меня с фото высокомерным взглядом, – все так же стервозный мерзкий цербер.

Марк выходит из машины, подает мне руку, помогая выйти, а я любопытствую, оглядываясь по сторонам:

– Зачем мы сюда приехали?

– Перекусить. Вчера заметил, как сильно ты похудела, – напоминание об обстоятельствах, при которых он сделал это открытие, заставляет мое лицо покрыться румянцем. – Ты вообще ешь что-нибудь?

– Вообще ем, – нехотя отзываюсь я.

Но ела я только с утра, да и то без особого аппетита. И в подтверждение необходимости поесть снова желудок с готовностью издает протестующий вой.

Ресторан почти незаметен с проезжей части. Я никогда в нем не была и подозреваю, что о его существовании знают лишь избранные типа Нестерова.

Расположенное на цокольном этаже помещение удивляет интересными полукруглыми потолками и уютными декоративными альковами. Внутри немноголюдно, а в полумраке, точечно освещенном желтым светом ламп, звучит приятная фоновая музыка.

Когда Марк спрашивает о наличии свободного столика, чтобы пообедать, колоритно одетая на средневековый манер администратор провожает нас во второй зал.

– Ты знал, что мы встретимся сегодня? – спрашиваю я, усаживаясь на ротанговый стул, отодвинутый для меня Нестеровым.

Увлеченно разглядываю интересные детали интерьера, на первый взгляд показавшегося старомодным: пейзажи в широких деревянных рамах, перфорированные деревянные перегородки, настенные фонари под старину и непонятные деревянные конструкции под потолком.

– Нет, – Марк усаживается напротив и переводит на меня заинтересованный взгляд. – Но рассчитывал на встречу. Не знаю, как это работает, но Владивосток так устроен, что, когда ищешь кого-то, обязательно находишь, не замечала?

– Не замечала, – эхом отзываюсь я и пытаюсь скрыть за меню улыбку, которая от этих слов невольно расползается на моих губах.

Заказываю салат «Цезарь» и клубничный тартар на десерт, а Нестеров выбирает какой-то салат, стейк из оленины, жаренный с грибами картофель и травяной чай. А еще просит второй клубничный тартар.

Атмосфера внутри ресторана настолько романтичная и расслабляющая, что я забываю о своих обидах. Спокойно беседую с Марком о работе и планах на объединение «Архитека» со «Строй-Инвестом».

– Это ты надоумил Антона названивать мне всю ночь? – вспоминаю я неожиданно.

– Посчитал правильным удостовериться в том, что с тобой все в порядке.

– Почему?

Улыбчивая и обходительная официантка приносит заказанные блюда и расставляет их на круглом столе. Здесь как-то по-домашнему уютно и тепло. Так бывает, когда приходишь в гости к старым знакомым или членам семьи.

– Представить себе не можешь, как много твой неравнодушный к выпивке родственник успел рассказать о тебе во время нашей совместной командировки.

Его горячие пальцы словно невзначай касаются внутренней стороны моего запястья на левой руке, там, где тонкие паутинки шрамов почти незаметны благодаря лазеру. Тепло вспышками расползается под кожей, хоть мне и хочется вмазать Тоше по лицу за его излишнюю откровенность. Брату повезло, что он в отъезде. И все же сам факт того, что они говорили обо мне, льстит.

– И ради этой информации сомнительной полезности тебе пришлось разрешить Антону пить?

Мне нравится наблюдать за тем, как Нестеров ест. Сосредоточенно и жадно. Целуется он точно так же. Это вызывает аппетит и у меня, поэтому я тянусь к кусочку сочного стейка на тарелке Марка, накалываю на вилку и, обмакнув в соус, кладу в рот и с удовольствием жую.

– Не поверишь, – смеется он. – Ради этой информации сомнительной полезности мне даже пришлось пить вместе с ним.

– Боюсь даже представить.

Я улыбаюсь, и следующий кусочек стейка Марк макает в томатный соус сам, но кормит снова меня, как тогда, на острове.

Вкусная еда, приятная непринужденная обстановка и неожиданное перемирие, установившееся между нами, отвлекают от грустных раздумий, что терзали меня не так давно.

И все же я не могу понять ни свое отношение к Нестерову, ни его – ко мне. Искры, вспыхивающие между нами, никуда не делись, но Марк осторожничает точно так же, как и я. Несмотря на улыбки и заботу. Несмотря на все, что было в прошлом. Несмотря на то, что все внутри меня тянется к нему, внутри есть страх, что Марк снова разобьет мне сердце.

В прошлый раз наши отношения начались слишком стремительно и слишком быстро закончились. Сейчас иначе. Мы не любовники, а снова те, кто лишь только присматривается друг к другу. Как в тот день, когда мы только познакомились.

Словно тогда мы играли в игру. Бросали кубик и двигали цветные фишки по полю. И оба проиграли, а теперь пытаемся начать снова в надежде на то, что в этот раз будет иначе.

Без чертенка на плече с его саркастическими комментариями в голове пусто, и понять, почему мы вернулись к началу, не получается. И не знаю, хорошо это или плохо.