Внутреннее напряжение Марка заметно по тому, как его пальцы сжимают руль, по неестественно выпрямленной спине и лицу, которое словно высечено из камня. Датчик непристегнутого ремня безопасности начинает пищать, и он резко дергает застежку, вставляя ее в нужный паз со щелчком, чем-то напоминающим лязг пистолетного затвора.

Я догадываюсь, о чем он думает и в чем себя винит. Его задумчивая растерянность настолько ярко контрастирует с обычной непоколебимой уверенностью, что приводит в замешательство даже меня.

Откинувшись на спинку сиденья, я кручу в голове самые мрачные мысли. Пока я пытаюсь хоть как-то разобраться в происходящем, меня охватывают злость, отчаяние и досада.

Когда мы начинаем приближаться к дому, молчание становится слишком тягостным, и я сама его нарушаю, сформулировав вопрос, от ответа на который для меня многое зависит.

– Скажи, Нестеров, а если бы мы сегодня не встретились, ты позвонил бы мне?

Проходит почти минута, прежде чем он глухо отвечает:

– Не знаю.

А я знаю. Не позвонил бы. Потому что быть с Лаурой гораздо удобнее, чем со мной. Тоска и обида синхронно вгрызаются в душу острыми, словно кинжалы, клыками, заставляя сердце истекать кровью.

Не зная, куда именно ехать, Марк притормаживает возле автобусной остановки.

– К какому дому тебя подвезти? – спрашивает он, не оборачиваясь.

А я осознаю вдруг, что все это бессмысленно. Зачем сообщать ему, что я живу в худшем доме из возможных? Чтобы он упрекал себя еще и за это? Мне не нужна его вина, я хотела его любви. Без оглядки и условностей. Ту, которую мы оба чувствовали тогда на острове. А потом я все испортила. И наверное, есть вещи, которые уже не починить, а все попытки вернуть прошлое лишь причиняют боль и разочарование нам обоим.

Кажется, будто я снова тону. Медленно ухожу под воду, пока над ней гаснут последние закатные лучи. Даже глаза будто снова жжет от соли, пока вода заливает нос и уши, делая тело тяжелым и неповоротливым. Я уже чувствовала это, когда соскользнула с сапборда, уносимого течением в открытое море. В тот раз Нестеров спас меня, а в этот – утопил.

– Милана? – оборачивается Нестеров, так и не дождавшийся ответа.

А я хватаю с сиденья сумочку, решительно открываю дверь и выпрыгиваю из машины, насквозь пропахшей ароматом бергамота, в сырую ночную прохладу. Затем взбегаю вверх по ступенькам и исчезаю в темноте.

Марку нужно потратить пару мгновений, чтобы отстегнуть ремень, а когда он открывает дверь и выходит из машины, я уже слишком далеко, чтобы он вообще понял, в какую сторону сбежала его пассажирка.

Я слышу, как непрерывно пищит вдалеке датчик открытой двери автомобиля, но я уже миную круглосуточный магазин, откуда даже в такое время пахнет слойками.

Нестеров не найдет меня. Да и вряд ли станет искать. Вернется к Лауре, объяснит ей как-нибудь свое сегодняшнее бегство из «Лжи», и все в его жизни будет по-прежнему.

А мне теперь нужно как-нибудь избавиться от мыслей о нем. Вырвать его из своего сердца и забыть. Больно будет при любом раскладе, так какая разница: раньше или позже?

Я поднимаюсь по безлюдной сопке к темно-серому дому. Уже перевалило за полночь, но большинство окон все еще светятся. Не желающие спать жильцы заняты своими делами или, как я, боятся спать в темноте, опасаясь нашествия тараканов.

Под подошвами туфель хрустит мусор и осколки стекол, но я слишком расстроена, чтобы обращать на это внимание. По щекам льются горячие соленые слезы, они стекают по шее и исчезают в высоком вороте платья.

Я привыкла быть одна, но почему-то именно сейчас одиночество ощущается слишком острым и болезненным. Кажется, я еще больше запуталась в собственной жизни, которую Нестеров своим внезапным появлением перевернул с ног на голову.

Что мне теперь делать? Искать новую работу? А может, проще привычно плыть по течению, дождаться возвращения Антона и позволить ему все решить?

Но на брата я тоже злюсь за то, что он, погрязший в собственных делах, даже ни разу не позвонил мне за это время. Но, может, так даже лучше. Он и без того слишком долго тянул на себе бесполезный балласт в виде сестры-неудачницы.

Вокруг темно и безлюдно. С обеих сторон стоят обшарпанные металлические гаражи, изрисованные цветным граффити прямо поверх облупившейся краски. К этому моменту приступ самобичевания достиг апогея, и мне не страшно брести по улице, которую я в здравом уме посчитала бы рассадником маньяков и серийных убийц.

Мыслями о собственной никчемности я успела накрутить себя до такой степени, что выпрыгни сейчас из-за гаражей кто-нибудь из них, я готова была бы сама броситься ему на шею с просьбой прекратить мое напрасное существование. А если жизнь закончится прямо сейчас, то обо мне ведь даже никто не вспомнит. Так зачем все это?

Поглощенная рассуждениями о своей бесполезности, я не успеваю вовремя заметить крысу, перебежавшую дорогу прямо передо мной и шмыгнувшую под один из гаражей. Я отшатываюсь в испуге, спотыкаюсь о выступ асфальта и чуть не падаю. В попытках удержать равновесие с треском ломается каблук правой туфли.

– Вот же гадство! – рычу я в бессильной злобе.

Радует лишь то, что это случилось на самом верху сопки, иначе не представляю, как бы я преодолела ее, прихрамывая на одну ногу.

Свернув к дому, замечаю странное, учитывая поздний час, оживление. У одного из подъездов столпились жильцы. Синие огни полицейских мигалок освещают их взволнованные сонные лица, по тревожному бормотанию и шепоткам разобраться в ситуации у меня не получается.

– Девушка, вы в этом доме живете? – хмурый мужчина в форме сотрудника полиции замечает меня, ковыляющую сквозь толпу к собственному подъезду.

Взъерошенная, с испачканным потекшей тушью лицом и сломанным каблуком я наверняка отлично вписываюсь в местный колорит. Даже думать боюсь, за кого он мог меня принять и почему остановил.

– В этом. А что случилось? – устало отвечаю я.

– Да ничего особенного, – отмахивается сотрудник. – Поножовщина. Опрашиваем жильцов, может, вы видели здесь троих мужчин вчера вечером?

Тогда я все же подмечаю на асфальте большой черный пакет, по очертаниям которого несложно угадать, что внутри человеческое тело. Понимаю, что это кто-то из тех пьяниц, что вчера пытались пристать ко мне.

– С каких пор убийство стало «ничем особенным»? – морщусь я.

Моя реакция вызывает у полицейского удивление.

– Так это ж «полтинник», тут это в порядке вещей, – пожимает плечами он, и так я узнаю, что дом, в котором мне посчастливилось жить, настолько знаменит, что имеет даже собственное нарицательное имя. – Тут каждый день кражи, убийства, драки. Думал, жильцов это уже не шокирует. Так вы видели вчера что-нибудь?

– Ничего я не видела.

Нет никакого желания тратить время на то, чтобы рассказывать оперативнику о своих вчерашних приключениях. Лица мужчин я все равно не запомнила, каких-то значимых деталей тоже, и я слишком хочу остаться одна, чтобы погрязнуть в безрадостных мыслях о собственной никчемности.

Войдя в подъезд, я бреду наверх, чувствуя, как до сих пор побаливают и дрожат мышцы. Лестница залита водой и пеной. От запаха гари, до сих пор тянущегося из горевшей трубы мусоропровода, першит в горле.

Я открываю квартиру и, уже зная, что сейчас по стенам побегут потревоженные тараканы, щелкнув выключателем, предусмотрительно зажмуриваюсь.

– Черт! – открыв глаза, обнаруживаю одно из запоздавших, не успевших спрятаться насекомых прямо перед собой.

Я снимаю уже пострадавшую туфлю и давлю таракана подошвой. Чувствую, как от непередаваемо мерзкого хруста приподнимаются волосы на затылке, а по позвоночнику пробегает неприятный холодок.

«Звала, Милашечка?» – зевая, интересуется чертенок с левого плеча.

Он сонно озирается по сторонам, поскольку редко встает так рано. Трет глаза, поудобнее усаживаясь на плече, шуршит какими-то бумажками, которые просматривает с таким взглядом, с которым обычно читают криминальные сводки.

– Не звала. Просто охарактеризовала ситуацию.

Брезгливо швыряю испачканную тараканьими останками туфлю на пол и в одной оставшейся вхожу в квартиру, запираю за собой дверь. Чертенок возмущенно ворчит:

«Да уж, дорогуша, я оставил тебя всего на несколько часов, а у тебя столько всего интересного: два безуспешных посягательства на твою неприкосновенность, драка, увольнение, а потом твое успешное посягательство на неприкосновенность Нестерова, будь он неладен. Теперь слезы-сопли, приступ самобичевания и мысли о суициде. Да от тебя ни на минуту нельзя отвернуться, честное слово!»

– А придется, – недовольно отзываюсь я, снимаю оставшуюся туфлю, прохожу в комнату и без сил валюсь на диван. – Я не хочу ни с кем разговаривать и терпеть твои нравоучения не желаю. Мыслей о суициде у меня, кстати, уже нет, так что иди спокойно досыпай.

Они оставили меня при виде того, как небрежно человека, который не так давно дышал, смеялся, о чем-то думал, заворачивают в полиэтиленовый мешок, словно ненужный мусор. И это «ничего особенного», брошенное оперативником, четко врезалось в память. Я поняла вдруг, что эта равнодушная фраза как нельзя лучше характеризует меня саму.

Я живу двадцать шестой год. И чего я добилась? Разочаровала родителей, стала обузой для брата, расстроила его свадьбу с Женей, отбила жениха у Лерки и потеряла Нестерова.

«Не могу я теперь спать спокойно, зная, что моя подопечная сходит с ума. Бери себя в руки, вспоминай, кто ты, и не смей терзаться муками совести, ибо все, кому мы делали гадости, безусловно, это заслужили», – выдает чертенок, пожимая покатыми плечиками.

В тишине я слышу, как в сумке вибрирует телефон, звук которого я отключала во время работы в клубе, чтобы не отвлекал. Рассеянно смотрю на экран и высветившийся на нем номер Нестерова. Оказывается, после того как я сбежала, он звонил трижды, но я не слышала.

Зачем он звонит? Переживает о том, как я добралась домой? Чувствует свою ответственность за мое благополучие? Какой смысл в разговорах, если он уже выбрал не меня.

Я сбрасываю звонок и добавляю номер Марка в черный список.

– Доволен? – угрюмо спрашиваю я у чертенка. – Теперь иди спи.

«Недоволен. Посмотри, во что ты превратилась? Твое положение сейчас гораздо хуже того, что было десять лет назад, когда мы с тобой только познакомились. А все почему? Потому что ты внезапно решила умышленно причинять добро направо и налево, уподобившись благородному Нестерову, черт бы его побрал! И теперь мучаешься из-за этого, вместо того чтобы, как раньше, предаваясь гедонизму и эгоизму, радоваться жизни».

Я возвращаюсь на диван и прямо в платье забираюсь под плед.

– Это была дерьмовая жизнь, дружок.

«Но она же нравилась нам обоим! – удивляется он. – Поэтому я рано или поздно заставлю тебя к ней вернуться, хочешь ты того или нет. Вот увидишь, пройдет месяц, и ты снова будешь жить в свое удовольствие и плевать на всех с высокой колокольни».

Я дотягиваюсь до флакончика с таблетками, в котором осталось всего три штуки. Кладу в рот одну капсулу, запивая остатками воды из полуторалитровой бутылки.

– Знаю. Поэтому и думаю, что нам с тобой больше не по пути, – я закрываю глаза, собираясь уснуть, но чертенок протестующе кричит:

«Это еще что за заявления, Милашечка? Что значит “не по пути”? Да я же как лучше хочу, между прочим! И ты сама потом еще благодарна мне будешь!»

И эта фраза про благодарность напоминает о том, как он, руководствуясь своими якобы благими побуждениями, способствовал тому, чтобы Нестеров от меня отвернулся. Это действует как красная тряпка на разъяренного быка.

– Не буду я тебе благодарна, – шиплю я, не открывая глаз. – И наши с тобой понятия о «лучше» стали кардинально противоположными. Оставь меня в покое.

«Ты что это, дорогуша, хочешь, чтобы я ушел? – чертенок озадаченно чешет рогатую голову. – Так не получится. Тебе от меня не избавиться. Никак».

– Я найду способ, не сомневайся.

Уснуть не получается. И не только потому, что приходится ругаться с чертенком. Я не могу перестать думать о том, зачем Нестеров мне звонил. Мог ли он сказать что-то, чтобы я передумала? Конечно, мог. Да я, блин, растаяла бы сразу после «алло», сказанного его завораживающим голосом.

Я достаю из баночки еще одну таблетку, раз уж первая не помогает. Не удержавшись, смотрю на экран телефона, на котором больше нет никаких уведомлений. А чего я ждала? Я ведь сама добавила его в черный список.

«Какой такой способ, Милашечка? – ехидничает чертенок. – Поедешь в психбольницу? Предпочтешь стать обколотым седативными препаратами овощем, лишь бы избавиться от надоедливой, но доброжелательной шизы? Такой себе способ, дорогуша».

– Ты во мне сомневаешься? Думаешь, не смогу? Да ты плохо меня знаешь!

Теперь я воспринимаю его слова как некий вызов собственным способностям и всерьез задумываюсь о том, как могла бы избавиться от того, кто, достаточно долго просиживая мое левое плечо, дает вредные советы.

«Вот тут ты неправа. Я столько лет с тобой, днем и ночью, и знаю тебя вдоль и поперек, как облупленную!»

– А я возьму и в храм пойду, – заявляю я. – Начну молиться, посещать службы, свечки ставить.

Однако и это его не пугает.

«Не поможет, – хихикает чертенок, потирая ладошки. – Для этого нужна истинная вера, а не просто службы и свечки. А я слишком хорошо тебя воспитал. Слишком очернил твою душу, чтобы ты могла внезапно уверовать и стать искренне хорошей».

Этот его спесивый апломб и уверенность в моей безнадежности неимоверно злят и сбивают все желание уснуть. Еще и свет выключать не хочется из страха, что полчища местных тараканов сожрут меня во сне.

Я злюсь и выпиваю третью таблетку. Снова ложусь, заворачиваюсь в плед, прикрывая веки.

– Ты меня недооцениваешь. Среди всего, чему ты меня научил, было кое-что хорошее. Это умение добиваться своего.

«Может, и так. Но цели-то всегда были плохими, так что я бы на твоем месте прекратил упорствовать и признал, что мы с тобой заодно. Не забывай, что я – часть тебя».

– Худшая часть, – бормочу я, чувствуя, как какая-то из таблеток все-таки начинает действовать, и сознание медленно проваливается в тяжелый сон.

Проснувшись, я долго лежу с закрытыми глазами, а когда вспоминаю о вчерашних событиях, ловлю себя на желании снова расплакаться.

Чертенок молчит, видимо обидевшись. Но так даже лучше. Сейчас у меня нет ни сил, ни желания с ним спорить. Тянусь к телефону. На экране девять часов сорок пять минут и тридцать три пропущенных вызова от Антона.

Он решил оправдаться сразу за все дни своего молчания? Догадываюсь, кто к этому причастен, и решаю не перезванивать. Однако телефон вибрирует уведомлением о новом звонке, и я сдаюсь.

– Привет, Тош, – отвечаю хрипловатым ото сна голосом.

– Цыпленок, – облегченно выдыхает брат. – Я чуть с ума не сошел, пока не мог тебе дозвониться.

Учитывая контекст последней фразы, у него имелись предпосылки переживать. Интересно, что именно Нестеров ему рассказал? Я ведь просила не упоминать о моем переезде и новой работе, которую все равно уже потеряла.

– Я просто спала и не слышала твоих звонков, – заверяю я, решив не говорить напрямую о своих подозрениях. Но желание узнать о причинах его беспокойства никуда не уходит. – У меня все в порядке. А ты почему встревожился?

– Узнал, что ты продала свою долю в «Архитеке». Не стоило этого делать. Я рассчитывал на то, что дивиденды, пусть и не самые большие, помогут тебе продержаться какое-то время без моей помощи, и переживал, решив, что ты совсем лишилась средств к существованию.

В груди теплеет от мыслей о том, что он переживал обо мне. Я ставлю чайник, чтобы подогреть воду сразу и для умывания, и для кофе.

– Не волнуйся, Тош. Просто так было нужно. Но я со всем справлюсь.

– Конечно, справишься, цыпленок. Потому что я выкупил долю, и она снова твоя. А в конце недели тебе, как обычно, поступят на счет деньги. Шиковать, конечно, не выйдет, но до моего возвращения продержишься.

– Спасибо, – бормочу я. – А где ты сам взял средства на то, чтобы выкупить долю обратно?

– Неважно. Я выкручусь, ты же меня знаешь.

В том-то и дело, что знаю, потому и волнуюсь, но вслух об этом не говорю. Вместо этого расспрашиваю о работе. Брат непривычно серьезен. Судя по его рассказам, он все время занят переговорами, какими-то проектами, встречами и прочим. Про Марка не упоминает, хотя, судя по всему, Нестеров сейчас должен лететь к нему.

Завершив разговор, я завтракаю, просматривая вакансии. Отзываюсь на несколько из них и получаю звонок с приглашением на собеседование на должность продавца-консультанта в одном из магазинов косметики большой сети.

Я снимаю вчерашнее платье и умываюсь, а выйдя из ванной, останавливаюсь перед узким зеркалом и, бросив туда беглый взгляд, признаю, что выгляжу откровенно плохо. Лицо опухшее, кожа на губах потрескавшаяся и воспаленная, темные круги под глазами. А синяк на запястье напоминает о вчерашнем происшествии во «Лжи» и его последствиях.

Хотя нет. О последствиях напоминает не он. На шее с правой стороны клеймом темнеет фиолетово-красный след, и я скрываю его, распустив волосы.

Тут я замечаю, что на сопке за окном, расположенной как раз на уровне моего этажа, стоит мужик в потрепанном плаще и красной шапке-бини. Характерные движения рук под плащом не оставляют сомнений в том, чем он занят.

Ну и район! Чертыхнувшись, резко задергиваю занавески. Но мой невидимый рогатый друг предпочитает не появляться, хотя обычно не упускал случая язвительно прокомментировать что-нибудь подобное. Небось, обиделся за наш ночной разговор. Варианта, что он решил послушаться меня и уйти, даже допустить не могу, ведь слишком уж он своенравный.

Я надеваю джинсы, сидящие на мне неожиданно свободно, светлую футболку и кроссовки. Кладу в задний карман сложенный вчетверо карандашный рисунок маяка, который уже слегка потерся оттого, что я везде таскаю его с собой.

По сопке до сих пор бродит неприкаянным призраком онанист в красной шапке, но во дворе дома тихо, и о ночном убийстве напоминают лишь осколки разбитых бутылок и бурое пятно на асфальте, которое я, поежившись, обхожу по широкой дуге. Чтобы немного сэкономить, к остановке спускаюсь пешком, а уже на площади сажусь в автобус и еду в центр.

Я настороженно приглядываюсь к улицам за окном. Вчера город показался мне иным. Красивым и сияющим. Это все из-за Марка. В его присутствии для меня все выглядит ярче. А сегодня снова туманно, серо и пасмурно. Горожане, как обычно, спешат по своим делам, словно охваченные каким-то общим желанием куда-то нестись сломя голову.

Сама я и без спешки успеваю на собеседование вовремя. И если бы за это давали работу, я бы ее точно получила. Но менеджер лет тридцати встречает меня без особого энтузиазма. Она придирчиво осматривает меня и высокомерно выдает:

– Не думаю, что вы нам подходите, девушка.

– Почему?

Согласна, я сегодня далека от совершенства, но и ничем не хуже нее.

– Вы – блогер и в целом, насколько я знаю, личность достаточно неоднозначная, можно даже сказать – скандальная. А скандалы нам не нужны.

– Вот как? – щурюсь от негодования я, но тут же сама себя одергиваю.

Да, я действительно могу устроить скандал, чтобы отстоять свое доброе имя. Но это лишь подтвердит мнение менеджера обо мне и никак не поможет получить работу. Потому не уверена, что игра стоит свеч. Я отмахиваюсь и ухожу, не став ничего объяснять.

Драка с Зориной до сих пор мне аукается. Наверное, это тоже часть кармы. Притом что я вообще уже не блогер и в соцсети не заходила несколько дней. Но слава «скандальной Авериной» все равно на шаг впереди меня, как чертенок, от которого я теперь мечтаю избавиться в тщетной надежде стать лучше, чем я есть на самом деле.

Оказавшись на улице, я останавливаюсь на тротуаре у магазина. Теперь центр всегда будет напоминать о Нестерове. О том солнечном дне и букете сирени. Мне даже мерещится ее сладкий душистый аромат. Прохожие обходят меня с обеих сторон, но я просто стою, погрузившись в воспоминания, не переживая о том, что обо мне подумают.

Через дорогу тату-салон «Чертовка» с неоново-розовой вывеской. На ней изображена девушка с характерными рожками и хвостом, одетая в обтягивающий латекс и игриво помахивающая трезубцем. Эдакая моя «шиза» в женском варианте. Когда я разглядываю ее, в голову приходит интересная мысль. Глупая, но, мысленно вцепившись в нее, как утопающий в спасательный круг, я вхожу в двери салона.

Свет и уличный шум сразу же исчезают. Внутри полумрак и играет рок-саундтрек из старого фильма «Королева проклятых» Майкла Раймера. Останавливаюсь у пустой стойки ресепшена, освещенной несколькими свисающими с потолка лампами.

– Привет, – выныривает из-за стойки девушка лет двадцати с гнездом из разноцветных дредов на голове.

Она перебирала что-то в шкафчиках и теперь внимательно оглядывает новую посетительницу. Я, в свою очередь, рассматриваю ее. На бледной коже за пределами кроп-топа и коротких шорт десятки татуировок разных форм, цветов и размеров, а лицо увешано колечками пирсинга. Челюсть движется из стороны в сторону от жвачки, которую ее обладательница беспрестанно жует.

– Привет, – тоже здороваюсь я. – Мне нужен тату-мастер.

Девушка надувает из жвачки огромный розовый пузырь, лопает его зубами и лениво отвечает:

– Ну, предположим, я тату-мастер. Меня зовут Ирэн. Что и где колоть будем?

Видимо, здесь работает тот же принцип, что и во «Лжи», а на самом деле она – Ира. Но спрашивать, так ли это, не хочу, считая, что каждый имеет право на свою придурь. Молча выкладываю из кармана на стойку листок с рисунком маяка и бережно расправляю пальцами.

– Прикольный, – резюмирует Ирэн, взяв смятую бумагу в руки и повертев. – Можем сейчас, у меня как раз сегодня клиент в рехаб уехал, так что время есть.

– Сегодня у меня денег нет, – честно признаюсь я. – Но в конце недели будут.

Она усмехается и надувает новый пузырь из жвачки.

– А у меня в конце недели не будет времени, так что давай сегодня. Я тебя знаю, Мила. Даже подписана на твои соцсети. И сейчас все говорят о твоем исчезновении. Давай так: я колю сегодня, но делаю это в прямом эфире. Мне хайп – тебе скидка и возможность отдать деньги, когда появятся, идет?

Она протягивает через стойку ладонь с длинными темно-фиолетовыми ногтями-стилетами. Я раздумываю совсем недолго и решительно пожимаю прохладную руку.

– Идет. Но мне нужно не просто сделать тату. Мне нужно набить этот рисунок поверх другого.

– Не вопрос, – хмыкает Ирэн. – Показывай.

«Милашечка, что это ты задумала? – выглядывает из-за плеча чертенок. – Ты решила избавиться от меня… вот так?»

Надо же, явился. Даже про обиду свою забыл. Его тревога подсказывает мне, что я на верном пути.