После обеда я оставляю севший телефон заряжаться и отправляюсь на пляж с Лерой и Никитой, чтобы позагорать и отвлечься от заманчивой идеи пробраться в палатку к Нестерову.

Тело тянет к нему, словно примагниченное, и намекает на то, что пойди я сейчас к Марку – поспать ни ему, ни мне не удастся. Но здравый смысл подсказывает, что тот, кто так терпеливо охранял мой сон этой ночью, нуждается в ответном одолжении с моей стороны.

– Мы так за вас волновались, – причитает Дубинина, расстилая на горячем от солнца песке цветное махровое полотенце. – Я просила Ника вызвать спасателей еще ночью, боясь, что вы утонули, но он уговорил меня подождать до утра.

– Ночью они все равно ничем бы не помогли. А утром все разрешилось само собой, – угрюмо пожимает плечами Сахаров.

Никита садится на свое полотенце, расстеленное рядом с Леркиным. Он выглядит хмурым и задумчивым, но мне плевать на его настроение. Я никогда не отличалась сильной эмпатией и сейчас погружена в собственные переживания и мысли.

Сама не замечаю, как улыбаюсь украдкой от ощущения счастья, греющего изнутри, словно мое личное теплое солнце. Даже Дубинина внезапно перестает раздражать. Она говорит что-то жениху, но ее слова кажутся белым шумом. Мне хочется танцевать и обнять весь мир, и это для меня настолько нехарактерно, что даже немного пугает.

«Ты влюбилась, Милашечка», – вкрадчиво констатирует чертенок, с мрачным видом размазывающий по красноватой мордашке плотный крем от загара.

Его этот факт отчего-то совсем не радует, как и мое радужное настроение. Даже если и влюбилась, то что в этом такого? Мне же хорошо.

«То, что Нестеров – не тот, в кого стоит влюбляться, – хмуро объясняет невидимый друг и, надвинув на глаза широкополую соломенную шляпу, укладывается загорать прямо на моем плече. – Он разобьет тебе сердце и заставит страдать».

Неправда. Марк обещал не причинять мне боль, и я ему верю. Он надежный и правильный. Нежный и заботливый. А как он целуется…

Чертенок недовольно фыркает:

«Ведешь себя как влюбленная школьница, честное слово. Лучше бы включила привычную расчетливость и рациональность. Не причинить боли может лишь тот, чье мнение для тебя ничего не значит. А тот, кому ты доверяешь и заглядываешь в рот, причинит ее первым, попомни мои слова! Доверяя, ты даешь ему в руки кинжал и поворачиваешься спиной!»

Понятия не имею, как ведут себя влюбленные школьницы, потому что в школе не влюблялась. После изнасилования я какое-то время на мужчин любого возраста смотреть не могла. Позже, уже окончив школу, поняла, что они делятся на опасных и безопасных, и научилась выбирать для отношений исключительно вторых.

Но Марк был прав, с ними пресно и скучно. Наигравшись, я расставалась с каждым после пары месяцев, начиная охоту за следующим подобным экземпляром.

Сам процесс обольщения был захватывающим и увлекательным. Я чувствовала себя сильной и могущественной, словно сердца жертв находились в моих руках. Пульсировали гулко и монотонно. А я могла сжать любое в кулак и растереть в пыль, но никогда этого не делала, предпочитая просто уходить в тень, исчезать, сказываясь жутко занятой и сводя отношения на нет.

Возможно, кому-то из них и было больно, как Андрею Котову, но мне до этого никогда не было дела. Я жила, как умела, стараясь не думать о прошлом и видя будущее слишком туманным, чтобы строить какие-то далекоидущие планы.

Думая об этом, я не обратила внимания, что Лерка уснула, доверчиво прижавшись к груди жениха, в то время как сам он не сводит с меня пристального взгляда.

– Я волновался за тебя, Лана, – шепотом произносит он, поняв, что я его заметила.

Надо же, волновался он. А если бы я действительно утонула, то его «подождем до утра» привело бы к тому, что утром на острые скалы вынесло бы мой хладный посиневший труп. Почему-то я была уверена, что Нестеров на его месте нашел бы меня и ночью. Нашел и не позволил бы погибнуть.

«Прекращай его идеализировать, это бесит», – шипит чертенок, приподнимая край соломенной шляпы.

А я не идеализирую. Просто я вдруг отчетливо понимаю, насколько они разные: Ник и Марк. И, по сравнению с другом, Сахаров – бесхребетный, хитрый и непорядочный. Вот уж про кого точно можно сказать, что, доверяя, вручаешь ему кинжал. Мне вдруг даже становится обидно за Лерку, которая спит, не подозревая о его коварстве. Музу ему, видите ли, подавай!

– Заметила, – шепотом хмыкаю я с нескрываемым сарказмом. – Что бы я делала без твоих волнений?

– То, что с тобой был Нестеров, давало повод надеяться на то, что вы вернетесь, поэтому я ничего и не предпринял. Меня вообще не было рядом, когда вы вышли в море! – оправдывается он.

– Да уж, действительно, спасибо Марку.

– Послушай, давай сегодня вечером…

Но я не хочу его слушать, понимая, что ни сегодня вечером, ни завтра и вообще никогда не желаю иметь с ним ничего общего.

– Нет, это ты послушай… – возмущенно прерываю я, но делаю это слишком громко, потому что веки Дубининой начинают дрожать, словно она вот-вот проснется.

Кажется, сейчас мы не выясним отношения. Ну и фиг с ним. Пусть живет в счастливом неведении относительно собственной скотской натуры. Я отворачиваюсь от Сахарова и ложусь на живот, подкладывая руки под голову, а спину подставляю теплым солнечным лучам.

«С чего это ты вдруг стала такая правильная, Милашечка? – проникновенно вещает чертенок с плеча. – Вот уже и Никита тебе стал неинтересен. Этот Нестеров на тебя дурно влияет, дорогуша».

Любопытно, как же внезапно Марк перестал нравиться чертенку с тех пор, как начал нравиться мне. И теперь он настроен против Нестерова слишком категорично. Ревнует, что ли? До этого он был единственным моим близким другом, помимо Тоши, а сейчас мне впервые очень хочется довериться другому мужчине.

«Пффф, с чего мне ревновать, не смеши мои копыта! Я – часть тебя, Милашечка, и от меня тебе никуда не деться!»

Худшая часть. А Нестеров открывает во мне лучшую: более светлую и правильную. И она, кажется, начинает перевешивать.

Чертенок обиженно фыркает и ничего не отвечает. Согревшись на солнце, я предаюсь сладким грезам о Марке и тоже проваливаюсь в сон, теряясь во времени.

Мне снится, как туманным и дождливым днем я бегу по центральным улицам города. На мне короткие шорты в стиле сафари и завязанная модным узлом клетчатая рубашка. Задыхаясь и огибая прохожих, я бегу в сторону набережной по тому самому маршруту, по которому мы гуляли с Марком в день нашего знакомства. Волосы завиваются от влажности и прилипают к лицу. Дыхание сбилось от быстрого бега. Но все это – мелочи. Отчего-то мне обязательно нужно куда-то успеть.

Не дожидаясь нужного сигнала светофора у торгового центра, я несусь через дорогу на красный, едва не попав под дорогую иномарку, водитель которой сигналит мне и возмущенно крутит пальцем у виска.

Я вдыхаю аромат выпечки из магазина «Лакомка» на Семеновской, едва не сталкиваюсь с толпой спортсменов у «Динамо» и резко сворачиваю направо, чтобы обогнуть огромный стадион. Бегу мимо спортзала к бывшему океанариуму и там, вдалеке, на набережной, уже вижу силуэт того, кто мне нужен.

Широкие плечи и темный деловой костюм с белой рубашкой выделяют его из пестрой толпы, словно черно-белое фото в стопке цветных. Как и в тот раз, когда мы впервые встретились, пиджак Нестерова перекинут через согнутый локоть, а рукава белой рубашки закатаны.

На том самом месте, где мы когда-то расстались, а я мечтала никогда больше с ним не встречаться. Он стоит спиной, не видя меня. Смотрит вдаль, на темные воды Амурского залива.

Я ускоряюсь, а сердце колотится как сумасшедшее, словно Марк может исчезнуть в одно мгновение, если я вдруг замедлюсь или остановлюсь. Запыхавшись до жгучей боли в легких, я подбегаю к нему и резко останавливаюсь. Затем обнимаю его за плечи со спины, чувствуя привычный аромат бергамота.

– Я хочу быть с тобой, Нестеров. Только с тобой, – шепчу я, тяжело дыша, уткнувшись носом в его идеально выглаженную рубашку.

Но Марк не оборачивается. Стоит, словно ледяное изваяние, не говоря ничего в ответ. В груди густой черной лужей разлитой гуаши расползается отчаяние. Беспросветное и безнадежное, до дрожи в мышцах. И осознание, что я ничего не смогу изменить. А потом Марк действительно исчезает. Тает. Растворяется в воздухе вместе с неожиданно оборвавшимся сновидением.

Я просыпаюсь, понимая, что прошло несколько часов. Непонятный сон оставил внутри ощущение необъяснимой тревоги и беспокойства. В мистическую тайную силу примет и сновидений я не верю, поэтому просто стараюсь отогнать от себя беспричинное волнение.

Лерки и Никиты рядом нет. Их голоса шумят со стороны лагеря, откуда доносится аромат дыма и чего-то съестного.

Я поднимаюсь с полотенца, разминая затекшие от сна в неудобном положении мышцы. Солнце висит в нескольких метрах от воды, извещая оранжевым цветом о скором закате. Воздух стал прохладнее, а чайки как ни в чем не бывало носятся над скалами, с криком выискивая пропитание. В надежде на то, что Марк уже проснулся, я возвращаюсь в лагерь, к огню костра и Леркиным несмешным шуткам.

– Мы уже поужинали, – сообщает Дубинина, придвигая ко мне тарелку с жаренной на костре свининой, пахнущей маринадом и специями. – Не стали тебя будить, ты так крепко спала.

Еще бы, учитывая то, какая муть соизволила мне присниться.

«Не муть, а убедительное предупреждение держаться от Нестерова подальше, – негодующе ворчит чертенок с левого плеча. – Последний шанс тебе, дурехе, одуматься и сказать ему, что вам с ним не по пути».

Вместо ответа я зеваю, еще не выйдя из сонного состояния, и сажусь за стол. Вообще-то, мясо, тем более свинину, еще и в виде шашлыка, терпеть не могу. Оно совершенно не полезно ни для кожи, ни для фигуры. И все же съедаю несколько кусочков, закусывая свежими овощами. Все равно сама я вряд ли приготовлю что-то получше.

– А где Марк? – спрашиваю я, хрустя длинными полосочками сладкого перца, обмакивая их в соевый соус. – Еще не проснулся?

– Проснулся и поужинал с нами, но недавно ушел прогуляться по берегу, – отзывается Ник, в голосе которого я отчетливо слышу, что моя заинтересованность Нестеровым ему не нравится.

– Тогда и я прогуляюсь, – с улыбкой отвечаю я и добавляю: – Поснимаю местные красоты для контента.

На самом деле мне просто нужен безобидный предлог, чтобы найти Марка, поскольку у нас с ним есть один незаконченный разговор. Поэтому, предварительно сменив купальник на комплект телесного кружевного белья, а футболку – на более свежую и менее мятую, я беру с собой плед и ухожу из лагеря на поиски Нестерова.

Плед – хороший повод. Скоро похолодает, и я могу сказать, что принесла его Марку, чтобы согреться. По пути я и правда снимаю морские пейзажи, отпечатки собственных босых ног на мокром песке, выброшенные волнами на берег ракушки, морские звезды и яркие краски разгорающегося заката.

«Не передумала? – с печальным вздохом интересуется чертенок. – Потом, когда жалеть будешь, не говори, что я не предупреждал. Сахаров был бы лучшим выбором».

– Не скажу. Потому что жалеть не буду. А Сахаров – придурок, и сейчас я не понимаю, что вообще мне могло в нем нравиться.

Легкий вечерний ветер, дующий с моря, приятно холодит кожу. Воздух пахнет водорослями и началом теплого лета, когда в груди появляется ощущение, что впереди ждет только хорошее. И этого хорошего много-много, в ладонях не удержать.

Нестерова я замечаю издалека, в самом конце пляжа. Он устроился на песке, усевшись на точно такой же плед, как у меня, и рисует что-то в неизменной папке с эскизами.

При виде него дыхание прерывается, а уверенный шаг сбивается. Это не сомнения, а нечто другое, заставляющее мысли путаться, а меня – казаться самой себе неестественной, неправильной, несовершенной и неуклюжей. Прижимаю плед к себе, словно щит, за которым можно спрятаться.

Марк, завидев меня, усмехается:

– Соскучилась, милая?

– Вообще-то, я хотела сказать, что принесла тебе плед, чтобы не замерз, – честно признаюсь я, а губы сами собой расплываются в глупой улыбке.

– Так скажи, – позволяет Нестеров.

Я останавливаюсь в паре шагов и кривлю губы в притворном недовольстве:

– Не стану. У тебя ведь есть точно такой же, и теперь эта причина не подходит.

Он кладет папку на плед и, опираясь на руки, пристально смотрит на меня снизу вверх. На его лице появляется знакомая озорная усмешка.

– Тогда давай притворимся, что я тебя ждал.

– А ты не ждал? – щурюсь, понимая, что разговор получается дурацкий.

– Скорее, надеялся, что придешь. И ты пришла.

Его выразительный взгляд скользит по моему телу, будто прикасаясь. Обводит черты лица, спускается к шее, плечам, груди и ногам, а потом снова возвращается к лицу, и мы смотрим друг на друга. Глаза в глаза.

– Так сильно меня недооценивал?

– Тебе не угодишь, милая, – пожимает плечами Марк и приглашающе кивает на свой плед. – Иди ко мне.

Я усмехаюсь, но смех получается нервным. Впервые чувствую себя рядом с мужчиной настолько неуверенно и робко. Я ведь привыкла легко подчинять их себе, манипулировать и эксплуатировать, а с ним все иначе. Все впервые. И я снова теряюсь в непривычных ощущениях.

– Покажешь свои рисунки? – прошу я несмело, все-таки садясь рядом. – Зачем ты все время носишь эту папку с собой?

– Привычка, оставшаяся с детства, когда мечтал стать художником. А сейчас пригождается в работе.

– Всегда считала, что ты с детства мечтал быть строителем, – удивляюсь я.

Наши ладони на пледе совсем рядом, но не касаются друг друга. При этом я чувствую тепло и аромат его кожи и почти ощутимое напряжение между нами. Это словно новая игра, правила которой мне пока неизвестны.

– На роль отцовского преемника прочили брата, а не меня. А я был далек как от строительства, так и от управленческой деятельности. Но все сложилось иначе.

– Почему?

Слова Марка не совпадают с мнением, которое уже успело у меня о нем сформироваться.

– За несколько месяцев до того, как я окончил школу, брат погиб в результате несчастного случая. И это изменило все мои планы, определив дальнейшую судьбу.

Я сочувственно кладу пальцы на его ладонь:

– Мне жаль, что так случилось.

– Я давно это пережил, – отмахивается Марк, убирая руку, чтобы подать мне папку. – Как ты и говорила, багаж личных травм делает нас теми, кто мы есть. Я просто подстроился под обстоятельства и сумел полюбить то, что делаю.

Вижу еще один повод для восхищения в том, что травмирующие события сделали его сильнее и лучше. Марк превозмог обстоятельства, и теперь кажется, что он на своем месте. Более того, я не раз слышала, что Нестеров один из лучших профессионалов своего дела в нашем городе.

В его папке сразу бросается в глаза верхний карандашный набросок. Непохожий на остальные. На нем изображена красивая светлая башня маяка, чем-то напоминающего Токаревский. Но вместо галечной косы, подходящей к основанию, она тонет в крупных цветах шиповника. Они оплетают строение, будто планируют когда-нибудь поглотить его целиком.

Когда-то Марк сравнивал с шиповником меня за колючесть, проявленную при первой встрече.

– А говоришь, что не ждал, – провожу я подушечками пальцев по четким линиям наброска.

Следы грифеля рыхлые от морской влажности, и он легко пачкает кожу. Ну вот, теперь я еще и грязная. Мои волосы спутаны, макияж отсутствует, кожу стягивает от соли, а шорты и футболка мятые и не соответствуют модным трендам. Сейчас я как никогда далека от совершенства. Но как никогда счастлива.

– Ждал, – тихо отзывается Марк. – И рисовал это, когда думал о тебе.

Нестеров серьезен, но взгляд зеленых глаз теплый и искренний. Я вижу в его расширенных зрачках свое отражение. Я нравлюсь ему, несмотря на неидеальность. Никто и никогда так на меня не смотрел. Мысли об этом заставляют меня чувствовать себя уверенней и смелей.

Листаю оставшиеся в папке эскизы. Они прекрасны, но ни один не цепляет так же, как тот маяк. Не задевает невидимые тонкие струны в моей душе. Словно в том первом рисунке скрыта какая-то интригующая тайна, понять которую я пока не могу.

– Можно я заберу?

Получив в ответ кивок, я вытаскиваю лист из-под зажима. Свернув в несколько раз, убираю в задний карман шорт. Не знаю, зачем он мне, просто чувствую, что нужен.

– Спасибо, – бормочу я, закрываю папку и кладу ее на плед рядом с собой.

Вместо ответа горячая ладонь накрывает мои пальцы. Замираю на мгновение, пока Марк как ни в чем не бывало смотрит на темно-лазурную линию горизонта, где яркое закатное небо врезается в морскую гладь. Мне бы поучиться у него самообладанию.

Я старательно запечатлеваю в памяти эту минуту. Закат. Ласковый шелест волн. Соль и свежесть. Марк.

И наконец решаюсь сообщить Нестерову, зачем я пришла.