Нестеров обхватывает меня за талию и с силой тянет вверх. Все ощущения расплывчатые и чужие, а я сама словно безвольный манекен. Слишком сложно сориентироваться в происходящем, не потеряться, собраться с силами.

К счастью, воды в легких немного и, оказавшись перекинутой через бросаемый волнами из стороны в сторону сапборд, я надсадно кашляю и выплевываю ее. Горькая жидкость льется сразу изо рта и носа, жжет глаза, смешиваясь со слезами. Не переставая кашлять и преодолевая слабость, свинцом разлившуюся в мышцах, я судорожно цепляюсь за руку Марка, и он помогает мне забраться на скользкую доску.

Я отодвигаюсь от края ближе к середине сапборда, чтобы было проще удержать доску на плаву. Чувствую горячее дыхание Нестерова на затылке и неосознанно прижимаюсь ближе. Вода продолжает течь с нас обоих нескончаемыми ручьями, но возле него мне значительно теплее.

– Лиш отстегни, – тяжело выдыхает Марк, и только тогда я вспоминаю, что страховочный трос еще стягивает мою щиколотку, а мой сапборд тянется за нами, словно детский кораблик на веревочке, замедляя движение.

Без возражений дрожащими пальцами я отстегиваю застежку лиша, стараясь не думать о том, что яркую доску теперь унесет в море. Все равно весло я уже утопила. Мысли путаются в голове, скачут бестолковыми кузнечиками, не давая сосредоточиться.

Солнце успело сесть, и за считанные минуты резко похолодало. В сумерках я различаю контуры скал приближающегося острова. Не нашего. Другого. Но в такой ветер не попривередничаешь – добраться бы просто до суши, чтобы не чувствовать себя словно в центрифуге.

Помощи от меня мало, и я просто стараюсь не мешать Нестерову. Крепко стискиваю дрожащими пальцами скользкие края доски и слезящимися глазами вглядываюсь в опускающийся на море полумрак.

Представить себе не могла, что погода может испортиться настолько стремительно. Когда мы выходили в море, ветер был слабым и теплым, ничто не предвещало беды. Предупреждения Нестерова о том, что в воде может быть опасно, на тот момент казались бредом, и я его не послушала.

Угораздило же попасть в подобную ситуацию именно с ним. Зная Марка, меня ожидает нудная лекция с обвинениями в безалаберности и глупости, насмешками над моей самонадеянностью и заносчивостью. Я готова все это выслушать. Пусть ругает и обвиняет, пусть наорет на меня, если захочет. Только сначала пускай вытащит на берег.

Когда мы выбираемся из течения, что упорно выносило нас в открытое море, грести становится проще. Прикрываю не перестающие слезиться глаза и снова тщетно пытаюсь откашляться. В носу и горле словно провели наждачной бумагой: царапает и жжет. Сглатываю слюну с привкусом морской соли и неприязненно кривлюсь.

Я открываю глаза, лишь почувствовав, что плавник доски скребет по камням, и в следующий миг высокая волна, наигравшись, выплевывает нас на берег. Нестеров оттаскивает доску дальше, чтобы ее не унесло в воду, отстегивает лиш, садится на камни и опускает голову на руки, тяжело дыша.

Теперь я понимаю, почему мы разбили лагерь на единственном из островов архипелага, что имеет песчаный берег. В отличие от него, этот – галечный. Больно ударившись правым локтем, я издаю сдавленный стон. Однако сил совсем нет, и я лежу на острых камнях, почти не чувствуя дискомфорта и холода.

– Ты в порядке? – хрипло спрашивает Нестеров.

Он нависает надо мной темным силуэтом, и я открываю глаза, когда с его волос мне на щеку капает вода. Неужели лекция о последствиях моей глупости начнется сейчас? Не уверена, что готова. И все же, не узнав собственный голос, я отвечаю:

– Да.

– Можешь включить фонарик?

Я привстаю, опираясь на локоть, и шиплю от боли, но все же нащупываю гидрочехол под прилипшей к телу мокрой футболкой. После всего, что произошло за последний час, айфон чудом остался со мной, не разбился и даже не намок.

Включаю фонарик, вырвав из полумрака непривычно бледное лицо Нестерова. На его правой скуле темнеет царапина, но в остальном Марк цел, хотя, видимо, тоже очень устал. Немудрено. Счастье, что мы вообще здесь, а не болтаемся где-то в открытом море.

Сощурившись от бьющего в лицо света, Марк забирает у меня смартфон и, оставив на камнях, осматривает в свете фонарика единственный оставшийся у нас сап.

– Часть плавника откололась, – мрачно резюмирует он, снимая поврежденную запчасть, и рассматривает ее. – Не критично. Доберемся до лагеря, когда погода улучшится.

Он возвращает мне айфон, но я не спешу выключать фонарик. Наличие света создает иллюзию безопасности и спокойствия. Хоть угроза и миновала, сердце все еще бьется как безумное, а мышцы дрожат от напряжения. Мокрая одежда противно липнет к холодной коже, но сухой нет.

Я вздыхаю. Марк не говорит этого вслух, но я и без того чувствую в произошедшем свою вину. Она болезненно сдавливает грудную клетку, тянет, словно тяжелый холодный камень, неприятно царапает изнутри. Ощущения непривычные. Ненавижу брать на себя ответственность за что бы то ни было, но отчетливо осознаю, что укорять, кроме меня, некого. Так и не дождавшись от Нестерова нудной лекции, я бормочу:

– Прости, Марк, – мой голос все еще хриплый от кашля. – Мне жаль, что так вышло.

Он неожиданно усмехается:

– Ничего. Если для того, чтобы ты перестала называть меня по фамилии, следовало всего лишь утопить сап и нахлебаться воды – оно того стоило.

Я усмехаюсь в ответ, но смешок похож на начало истерики. Оттого, что Нестеров не обвиняет и не ругает, должно стать легче. Теоретически. Но почему-то не становится. Я чувствую, как горло сдавливает сильнее, а глаза щиплет от неожиданно набежавших слез.

Вдыхаю глубже. Нельзя позволить себе расплакаться. Не здесь и не сейчас. Не при нем. К тому же я слишком хорошо себя знаю – если заплачу, потом не остановлюсь. Я медленно выдыхаю, смаргиваю слезинки, которые все-таки стекают по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки.

– Тебя так расстроило то, что сегодняшнее свидание с Сахаровым снова не состоится? – на свой лад трактует мои эмоции Марк.

Нет. О Никите я и не думала, пока Нестеров не напомнил. На фоне недавней перспективы утонуть моя борьба за Леркиного жениха внезапно начинает казаться глупой и несущественной прихотью, недостойной того, чтобы тратить на нее время и силы.

Я издаю нервный смешок. Он больше похож на сдавленный всхлип. В следующий момент слезы уже льются из моих глаз нескончаемым потоком, словно они копились где-то внутри десяток лет, а только сейчас прорвало сдерживавшую их плотину. Я закрываю лицо руками, не в силах сдержать эмоций, которым пока затрудняюсь дать объяснение.

Нестеров притягивает меня к себе, усаживая на сап рядом с собой. Прижимает к груди, обтянутой тканью насквозь промокшей футболки. Даже сейчас она пахнет бергамотом. Теперь этот аромат почему-то кажется еще ярче. Всхлипывая, я с удовольствием вдыхаю его, позволяя аромату заменить въевшийся в ноздри и легкие запах водорослей и соли.

– Брось, милая, неужели он и правда так важен для тебя? – шепчет Марк, обжигая дыханием мою макушку.

После того, как только что я сама назвала его по имени, будто перешагнув в собственном сознании невидимую грань, его «милая» отчего-то начинает раздражать еще больше. Нестеров думает, что мои слезы из-за Ника, но я и сама не могу понять, почему плачу. Скорее всего, это стресс вызвал такую бурю неконтролируемых эмоций.

– Ты просто привыкла добиваться своего. Ник для тебя – очередная цель, достигнув которой, ты совершишь ошибку, сделав несчастными вас обоих, – широкая теплая ладонь скользит по моей дрожащей от плача спине, успокаивающе поглаживая. – Тебе не нужен рядом такой, как он.

Никак не могу перестать плакать, даже понимая, что выгляжу в глазах Нестерова беспомощно и жалко. Попытка вложить в ответ привычный сарказм оказывается тщетной. Сдавленно бормочу, уткнувшись в мокрую насквозь футболку на его груди:

– И ты, вероятно, знаешь, кто нужен?

– Знаю, – тихо отвечает Марк, продолжая гладить меня по спине. – Нужен тот, кто окружит тебя привычным комфортом и роскошью. Кто будет любить тебя, баловать и заботиться. Будет смотреть сквозь пальцы на все твои дурацкие выходки. Тебе нужен я.

Последнее предложение заставляет меня замереть, а новый всхлип застывает в горле, так и не вырвавшись.

– А как же то, что я избалованная эгоистка и кто-то там еще? – я поднимаю голову, проведя кончиком носа по его колючей щетине, но свет фонарика почти не падает на лицо Марка, и разгадать его эмоции не получается. – Предположим, ты, весь такой замечательный, мне нужен, но зачем тебе я – плохая во всех отношениях?

Нестеров неопределенно пожимает плечами.

– Ты не плохая. Просто немного запуталась. Зато с тобой весело и интересно. Твое присутствие не дает скучать и вызывает во мне множество эмоций, которых не вызывают другие. В отличие от тебя, я, весь такой замечательный, давно понял, что нас с тобой влечет друг к другу. Как в эмоциональном плане, так и в физическом.

Я не знаю, что на это ответить. Помощь чертенка сейчас не помешала бы, как «звонок другу» в телепередаче, где можно выиграть миллион. Но невидимый болтливый товарищ предпочитает отмалчиваться. И, следуя его примеру, я тоже молчу, пытаясь понять собственные противоречивые чувства.

Но Нестеров, кажется, и не ждет ответа. Он словно просто сообщил собственное мнение, дав мне пищу для размышлений, не более того. Поняв, что я уже не плачу, он перестает обнимать меня и, слегка отодвинувшись, снимает пропитанную водой и моими слезами футболку.

– Если высушить одежду, станет теплее, – объясняет Марк собственные действия, а я ежусь, понимая, что, когда он перестал меня обнимать, снова стало холодно и неуютно.

Он выжимает футболку, резко стряхивает с нее оставшуюся воду и ладонями расправляет мятую ткань на одном из валунов, чтобы высохла быстрее.

Признавая его правоту, я тоже стягиваю футболку, а порыв ветра тут же рассыпает на влажной коже тысячи мелких мурашек. Содрогаясь от холода, я выжимаю ткань и, следуя примеру Нестерова, расстилаю на другом камне. Повторяю то же самое с шортами, пока Марк, судя по шуршанию за моей спиной, снимает свои.

И все бы ничего, но под моей одеждой – купальник, а под его шортами, насколько мне известно, совсем ничего. Ничего, что могло бы скрыть упругие и подтянутые ягодицы, соблазнительное воспоминание о которых тут же подкидывает мне воспаленное сознание.

– Твоя тяга к эксгибиционизму настораживает, знаешь ли, – преодолев внезапное смущение, делаю замечание я и, обняв себя руками за плечи, усаживаюсь на влажный сапборд.

Марк усмехается, выжимая свои шорты.

– Брось, милая, я же знаю, что утром тебе понравилось.

От осознания, что ему известно о моем случайном присутствии в палатке во время его переодевания, смущение усиливается и щеки заливает предательский румянец. Хорошо, что он не смотрит на меня и вокруг спасительный полумрак. В идеале сейчас следовало бы с театральной наивностью заморгать и с ехидством полюбопытствовать, что именно мне могло понравиться.

– Нет, – вопреки доводам разума резко выдыхаю я, выдав себя с потрохами.

К счастью, Нестеров снова надевает мокрые шорты и возвращается ко мне, усаживаясь рядом. Оставшись в одном купальнике, я мерзну еще сильнее и начинаю дрожать, но прижаться к Марку сама, для того чтобы согреться, не решаюсь. Особенно после того, как он снова вгоняет меня в краску насмешливым вопросом:

– А купальник снимешь?

Смущение сменяется неожиданным раздражением. И вообще атмосфера вокруг превращается из интимно-доверительной в напряженную. Не понимаю, почему после того, как он спас меня и сказал, что хотел бы быть со мной, Марк снова умышленно выводит меня из равновесия. Вспылив, я отвечаю:

– Зачем ты это делаешь? Поддеваешь меня? Смущаешь и выводишь из себя?

Телефон садится, и фонарик гаснет, оставляя нас в темноте. Разгулявшийся ветер быстро затянул небо тучами, и редкие проблески звезд почти не дают света, превращая все вокруг в смазанные нечеткие силуэты.

– Не знаю, – беззлобно отзывается Нестеров с легкой усмешкой в голосе. – Наверное, это сродни тому, как мальчишки в школе дергают понравившихся девочек за косички.

Это милое сравнение и его добродушный тон направлены на то, чтобы потушить искорки конфликта, что уже начали тлеть внутри меня. Марк – умелый и опытный стратег. Он знает, как направить разговор и эмоции собеседника в нужное русло. Но Нестеров не учел один нюанс: во мне воспоминания о школьных годах вызывают лишь всплеск неконтролируемого негатива.

– Думаешь, это должно мне польстить? – резко выплевываю я. – Как и это твое предложение? Да даже будь ты сто раз прав, и нас действительно непреодолимо друг к другу тянет, от таких, как ты, я стараюсь держаться подальше.

Обычно я более сдержанна и нечасто даю волю эмоциям, предпочитая запирать их внутри и оставлять тлеть, пока они не превратятся в серый пепел. Но с Марком так не получается. Шок от пережитого стресса почти прошел, а адреналин все еще бурлит в крови, ища выхода. И план поругаться с Нестеровым отлично подходит для того, чтобы дать выход бушующим внутри чувствам.

– Каких «таких»? – интересуется Марк, и, даже не видя его лица, я знаю, что он хмурится.

Я легко подбираю подходящие эпитеты:

– Уверенных, сильных, амбициозных. Эдаких «хозяев жизни», привыкших получать все, что захотят, по щелчку пальцев.

– Почему?

По серьезному тону я понимаю, что ответ ему действительно важен. Марк ведь такой, как я только что описала. Он привык добиваться своего любыми средствами. Тем не менее секретничать с ним о собственном прошлом не входит в мои планы. Я об этом даже психологу не рассказывала, а Нестерову и подавно не собираюсь.

– Каждый из нас имеет за плечами определенный багаж из стереотипов, страхов и жизненного опыта. Выводов, сделанных из собственных ошибок. Это один из них, – уклончиво отвечаю я.

– Опыта, значит, – задумчиво произносит Марк. – То есть кто-то из «таких» мужчин обидел тебя, и ты считаешь это поводом избегать впредь всех, кого считаешь хоть отдаленно похожими?

Я отворачиваюсь от него, уставившись на собственные белеющие в полумраке колени:

– Не хочу это обсуждать, Марк.

– А я хочу, – не сдается он. – Мне нужно понять причины твоей колючести и неуступчивости, чтобы убедить согласиться на мое предложение.

– Эта целеустремленность похвальна, но ты зря теряешь время. Тебе, выросшему в любви и согласии, легко быть белым и пушистым. А я такая, какая есть.

Разговор тяготит, но мы оказались в ситуации, когда друг от друга никуда не деться. И все же Нестеров ошибается, если полагает, что из-за этого я буду вынуждена все ему рассказать.

– Ох уж эта популярная современная психология, призывающая винить родителей во всех жизненных неудачах, – усмехается он, касаясь пальцами моего плеча. – Ты замерзла и дрожишь, иди ко мне.

Не дожидаясь согласия, Марк притягивает меня к себе, прижимает спиной к своей груди, а я пытаюсь расставить приоритеты и понять, чего хочу больше: согреться или продолжить доказывать собственную правоту в нашем споре. Выбираю первое.

В объятиях Нестерова мне комфортно и спокойно. Заглушая шум волн, его сердце бьется так гулко, что я его чувствую. Теплое дыхание щекочет волосы на виске и затылке. Ругаться с тем, кто тебя обнимает, непросто, но это вовсе не означает, что я не пытаюсь:

– Ты не согласен с тем, что тебе просто повезло родиться в нормальной семье? Скажешь, что не это сделало тебя тем, кто ты есть? Дети – как семена. Если их посадить в плодородную землю, то из них вырастут красивые и яркие цветы. Прохожие будут радоваться и умиляться, глядя на их тонкие трепещущие на ветру лепестки. А если их бросить в асфальт – они или не вырастут, или обрастут шипами, причиняющими боль каждому, кто решит прикоснуться.

– Отличная аллегория, милая, – неожиданно хвалит Нестеров. Он задумчиво скользит пальцами по моей коже и осторожно обводит подушечками выступающие ключицы. Словно в отсутствие бумаги и карандаша вынужден рисовать на любой имеющейся поверхности. – И это я первый сравнил тебя с шиповником, у которого имеются в наличии и шипы, и цветы с трепетными лепестками. Однако если говорить о семенах, то ты неправа. В каждом из них уже заложено что-то определенное: из семечка яблока не вырастет вишневое дерево, сколько его ни удобряй и ни поливай. Из него вырастет яблоня, вне зависимости от обстоятельств. Она может быть выше или ниже. Иметь больше или меньше плодов. Но она всегда будет яблоней, и точка.

Прикосновения Марка и попытки угадать линии рисунка под его пальцами мешают сосредоточиться и грамотно сформулировать несогласие с выдвинутой теорией. И все же он неправ, какие бы аргументы ни приводил.

– Пусть так. Но именно социум формирует каждого из нас как личность. Делает мягким или колючим, сильным или слабым, кротким или дерзким. Меня он сделал такой.

В отличие от четкой геометрии штрихов в папке с эскизами, линии, что Нестеров выводит на моих ключицах и шее, мягкие и плавные. Так и не поняв рисунок по замысловатым узорам, я сдаюсь, и мышцы понемногу расслабляются. Прикрываю веки, наслаждаясь этими приятными ощущениями, золотыми искорками, вспыхивающими под кожей, как разряды электричества. Адреналин в крови затихает.

– Ты винишь родителей в том, что они развелись? – предпринимает Нестеров новую попытку. – Проводишь аналогии между мной и отцом, оставившим большую часть доли в «Архитеке» сыну?

Какой же он все-таки настырный. Я не ошиблась насчет него, с первого взгляда определив в Марке напористый и бескомпромиссный характер.

– В том, что они вообще поженились и завели детей, которые были им не нужны, – вздыхаю я. – Им не стоило делать ни того, ни другого.

Я замираю, когда он легко касается губами моего виска и произносит успокаивающе и философски:

– Легко судить тех, на чьем месте мы никогда не были и не будем.

От этой фразы у меня снова подступают слезы. Я открываю глаза, позволяя им скатиться по щекам. Пытаюсь отодвинуться от Марка, но он не отпускает. Поэтому я поворачиваюсь и упираюсь ладонями в его грудь. Не хочу, чтобы меня обнимал тот, кто оправдывает их. Не могу. Для меня это слишком важно.

– Я не хочу быть на их месте и никогда не буду! – произношу я отрывисто, чувствуя, как дрожит голос. – Когда они развелись, отец решил, что Антон останется с ним, как будущий наследник, а я ему не нужна! Что я такая же, как моя мать, которая ему изменила!

У меня не было необходимости откровенничать с психологом, потому что он и без того считал, что развод родителей стал причиной моих срывов и приступов панических атак. Он и без этой информации раз за разом выдавал рецепты для покупки нужных таблеток. Незачем было изливать перед ним душу. Это устраивало обоих.

Теперь все иначе. Сейчас мне во что бы то ни стало нужно доказать Нестерову свою правоту. Я не могу согласиться с тем, что, несправедливо осудив и испортив мне жизнь, родители поступили правильно. Мысленно корю себя за это инфантильное ябедничество, но слова успели вырваться сами собой и обратно их уже не вернуть.

Сама не знаю, правильно ли поступаю, открывая душу перед тем, кого знаю без году неделя. Перед конкурентом Антона. Перед человеком, кого всеми силами собиралась избегать. Сомнения продолжают терзать меня, но я уже начала рассказ. Поэтому я говорю медленно, нехотя воскресшая в памяти тяжелые воспоминания. Они со скрипом ворочаются в голове, словно ржавые шестеренки старинных часов, возвращающих меня в прошлое.

– В одно мгновение я потеряла отца, которого считала образцом для подражания, брата, ставшего самым близким человеком, элитную гимназию и собственную комнату в огромной квартире в центре. Лишилась подруг, которые не захотели продолжать общение с не принадлежащей к кругу избранных, – всхлипывая, медленно и четко я выговариваю каждое слово, пока слезы льются по моим щекам непрерывным потоком. – А взамен получила обычную школу в районе Чуркина, где ученики на переменах выбегают курить на теплотрассу, потрепанную одежду из масс-маркета и спальное место на диване в гостиной, где допоздна засиживалась делегация из маминых новых ухажеров.

Марк молча слушает, а его пальцы неподвижно застыли на моей спине. Даже ветер и волны, кажется, стихли, боясь прервать меня. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, но на их месте тут же оказываются новые, обжигающе горячие.

– Человек ко всему привыкает, и я привыкла, – мой голос звенит от злости, потому что воспоминания, которые я мечтала стереть из памяти, теперь вспыхивают в сознании непрошеными яркими картинками. – Успела забыть, что раньше все было иначе. Успела смириться с тем, что теперь моя жизнь именно такая. И она бы оставалась такой, если бы мамин новый сожитель в одну из ночей не изнасиловал меня.

Нестеров шумно сглатывает, но никак не выражает своего отношения к сказанному, лишь теплая ладонь, лежащая на моей спине, сжимается в кулак. Он не прерывает рассказ, зная, что если перебьет, я остановлюсь. Дает мне выговориться, раз уж начала. Понимает, что он, возможно, первый, кому я это рассказываю. И, если не считать членов семьи, он действительно первый.

Тогда, в шестнадцать лет, я лгала всем, как героически ушла из дома из-за ссоры с матерью, и выглядела при этом круто в глазах одноклассников и знакомых. Эдакая эмансипированная хулиганка. Но на самом деле все было иначе.

– После того, как я пожаловалась матери, она выгнала меня, сказав, что ей нужно устраивать собственную личную жизнь, а с Лолитой-конкуренткой под носом это делать непросто.

Теперь я говорю быстро, обрывая рассказ лишь тогда, когда в легких заканчивается воздух. Резко вдыхаю и продолжаю снова. Слова сыплются из моего рта, собираясь в предложения до того, как я сформулирую их в голове. До того, как передумаю и пожалею о том, что все это ему рассказала.

– У меня была только спортивная сумка с одеждой и рюкзак с учебниками и канцелярией. Оказавшись на улице, я понятия не имела, что мне теперь делать. Тогда я обратилась за помощью к отцу, надеясь, что он защитит меня. Но услышала в ответ, что я такая же шлюха, как мать.

Непривычная искренность собственных слов опаляет губы, стоит мне только признаться в той тайне, которую я столько лет тщательно скрывала от всех. В той боли, что хранилась внутри, оставив на душе уродливые шрамы.

– Не знаю, что было бы, если бы Тоша не спас меня тогда, – заканчиваю я бесцветно и снова всхлипываю. – В тот день он снял мне квартиру и время от времени подкидывал денег.

Я замолкаю, не зная, что еще сказать. Нестеров снова прижимает меня к груди в трепетном и крепком объятии. На этот раз я не сопротивляюсь, и он снова ласково гладит мою спину подушечками пальцев. Я угадываю пару параллельных вертикальных прямых линий, несколько горизонтальных коротких и десяток мелких точек, полукругов и завитков.

Рассказ о собственном прошлом отнял все силы, и теперь я могу только тихо плакать, уткнувшись в его плечо. Никак не могу остановиться, хотя меньше всего на свете хочу, чтобы он начал меня жалеть.

Поняв это без слов, Марк молчит, то ли переваривая услышанное, то ли просто давая мне возможность выплакаться. Я чувствую себя опустошенной, словно из меня вытряхнули все страхи, тоску, тревогу и боль, а кроме них ничего и не было. Голова кружится, а пространство вокруг начинает расплываться. Я потеряла счет времени. Возможно, прошло несколько минут, а может – часов.

– Трагический опыт есть за плечами у каждого из нас, милая, – глухо произносит Нестеров, когда я перестаю всхлипывать и лишь то и дело содрогаюсь от собственного прерывистого дыхания. – Кто бы ни был в нем виноват: семья, социум или несчастливое стечение обстоятельств – разница невелика. Если тебе от этого легче, твои родители – исключение из правил, и конкретно в твоем случае можно руководствоваться популярной психологией на все сто. Но как бы там ни было, то, что нельзя изменить, приходится принять. И какой тебе быть, как поступать и какие чувства испытывать – можешь решить только ты сама.

Этот ответ меня устраивает. Не открывая глаз, я обнимаю Нестерова в ответ, сцепив пальцы за его широкой спиной, а он продолжает уверенней и тверже:

– Но я тоже хочу стать исключением из твоего правила. Каким бы я ни был и с кем бы ты меня ни ассоциировала, обещаю, что не разочарую тебя и не причиню боли.

В его объятиях я чувствую себя словно в невесомости. И в этом расслабленном полусонном состоянии я позволяю обещанию Марка отпечататься в сознании. Я позволяю себе поверить ему.