Вскоре я, скрестив ноги, устраиваюсь на сапборде впереди Марка, получив отличную возможность разглядывать все прелести морского дна. Гигантские камни, усеянные яркими морскими звездами и белыми ракушками гребешков. Подводные растения всех оттенков зеленого и коричневого. Стайки мелких рыбешек с поблескивающей чешуей.

Не могу припомнить, чтобы прежде меня так восхищала природа. Чтобы я чувствовала с окружающим миром такое единение. Словно что-то во мне непоправимо меняется, и я не поспеваю за этими изменениями, пробуждающими внутри совершенно незнакомые чувства и эмоции.

– Расскажешь о причинах своих приступов? – будничным тоном любопытствует Нестеров, когда мы удалились от Леры и Ника на достаточное расстояние. – Для чего ты пьешь таблетки?

Марк гребет с легкостью, упершись коленями в доску, и шуршащая ткань его плавательных шорт легонько щекочет кожу на моей спине.

Вопрос застает меня врасплох. Он задан с такой непосредственностью, будто мы с Нестеровым близкие друзья и между нами нет секретов. Будто доверяем друг другу. Будто обсуждение этой явно непростой для меня темы не является вопиющей бестактностью.

Я хмурюсь и едко отвечаю:

– Не раньше, чем ты расскажешь мне, Нестеров, какого черта ты украл мои таблетки и подсунул их Никите.

Зная его непоколебимую правильность, он, наверное, даже отпираться не будет. У меня уже заготовлена на этот случай гневная тирада. Но вместо этого Марк, не прекращая грести, усмехается:

– Во-первых, твои таблетки я не крал, а нашел в тамбуре палатки, и о том, что они твои, узнал лишь тогда, когда ты сама мне об этом рассказала. Во-вторых, хорошего же ты обо мне мнения, если считаешь, что я стану травить друга, даже в его собственных интересах. В-третьих, то, что ваше с Сахаровым ночное рандеву не состоялось, на пользу вам обоим.

Я не выдаю своего удивления от того, что Марк так легко разгадал наши планы. О пользе он, видите ли, заботится. Гневная тирада в моей голове претерпевает изменения, подстраиваясь под обстоятельства:

– То есть хочешь сказать, что это не ты? Брось, нас на острове всего четверо. Лера этого сделать не могла, а значит, кроме тебя больше некому!

– И ты даже не допускаешь мысли, что Никита мог уснуть сам, без постороннего вмешательства? На это мог повлиять десяток иных, совершенно не зависящих от меня факторов: свежий воздух, алкоголь, усталость, в конце концов. Но ты предпочитаешь винить меня, лишь бы не допустить варианта, что сама по себе оказалась недостаточным стимулом, чтобы Ник, бросив невесту, несся петь тебе дифирамбы?

– Просто не привыкла верить в случайные совпадения, – зло усмехаюсь я. – И с чего ты вообще взял, что имеешь хоть какое-то право вмешиваться в наши с Сахаровым отношения?

Тон Нестерова неожиданно становится резким и холодным:

– Да с того, что у вас нет отношений, милая. Он сделал предложение не тебе, а Лере. И такая, как она, – верная, внимательная, отзывчивая и чуткая – лучший для него вариант. В то время как тебе не нужен рядом такой, как он, поверь мне.

– Почему это? – мигом взвиваюсь я, оглядываясь на него вполоборота.

– Потому что в твоем послужном списке таких Сахаровых – вагон и маленькая тележка. Но с такими тебе скучно и пресно. Ты их потом бросаешь, отправляясь на охоту за следующим, чтобы продолжить этот чертов замкнутый круг.

На мгновение я задыхаюсь от злости. Если верить его описанию, то я просто какая-то бесчувственная самка богомола, а не живой человек. Нестеров делает вид, что знает меня, но он неправ.

– Неужто так глубоко под меня копал?

– Не под тебя, – хмуро отзывается он. – Под Антона. Но знания о тебе оказались побочным эффектом. Узнав фамилию, сопоставил имеющиеся сведения о сестре Аверина с тобой, и твое поведение в первый день нашего знакомства стало намного понятнее.

Почему-то упоминание меня в подобном контексте злит еще больше. То, что Марк рыл под Тошу, нормально, потому что, я уверена, Тоша рыл под него тоже. Ненормально то, что я, которая обычно заинтересовывает всех ангельским личиком и совершенной фигурой, сумела привлечь внимание Нестерова только как приложение к моему брату, с которым они конкурируют.

– Боюсь даже представить, что такого ты мог обо мне узнать, – фыркаю я. – Единственное, что связывает меня с «Архитеком», – малюсенькая доля в уставном капитале, с барского плеча оставленная отцом в наследство. Этого оказалось достаточно, чтобы ты решил узнать, кто же такая эта «сестра Аверина».

Увлекшись разговором, Марк окунает весло в воду не так глубоко, как необходимо, и нас обдает облаком мелких брызг.

– Так вышло.

– И какая она? – я стискиваю зубы и чувствую пульс, тяжелым набатом бьющийся где-то в горле.

– Избалованная и самовлюбленная эгоистка, – с легкой иронией отвечает он. – Бессердечная и циничная. Меркантильная, озабоченная лишь количеством брендовых шмоток в собственном гардеробе и ничего особенного из себя не представляющая. Ну и прочие характеристики в подобном негативном ключе. Я ответил на твой вопрос?

– Вполне, – выдыхаю я, сама не заметив, как сжала кулаки.

Оказывается, «самка богомола» была еще не самым худшим из вариантов. И вовсе я не такая. За подобное несправедливое описание хочется изо всех сил ударить Нестерова. А еще узнать, что он сам думает об этой нелестной характеристике? Совпадает ли она с его собственным мнением? По голосу эмоций не разобрать, а сидя к нему спиной, оценить мимику я тоже не могу.

– Тогда пора и тебе ответить на мой: для чего ты пьешь таблетки?

Он и правда рассчитывает, что после того, как только что фигурально облил меня грязью, я доверюсь ему и поведаю о причинах своих приступов?

– Такие таблетки пьют все избалованные самовлюбленные эгоистки, ты разве не знал, Нестеров? – саркастически ухмыляюсь я. – Чтобы не растерять навыки меркантильности и бессердечности.

До берега осталось метров тридцать, и я даю выход собственной злости. Уцепившись обеими руками за края доски, резко переношу вес тела на одну сторону. Сапборд резко кренится, и Марк, чьи руки заняты веслом, не успевает вовремя среагировать на мою диверсию и удержать равновесие. С плеском мужчина падает в море, обдав меня холодной соленой водой.

Я хихикаю, не скрывая злорадства, когда Нестеров, отплевываясь, выныривает на поверхность, но улыбка тут же исчезает с моего лица. Взгляд его зеленых глаз не предвещает ничего хорошего.

И я внезапно осознаю, что, обуреваемая эмоциями и размышлениями о мести, не продумала план отступления. Даже отплыть подальше не получится, потому что страховочный лиш прикреплен к щиколотке Марка и весло тоже осталось у него.

– У меня еще кровь из раны не остановилась, – испуганно бормочу я, судорожно вцепившись в края доски.

Теперь я могу оценить его эмоции, и даже прилагать для этого особых усилий не требуется. От Нестерова веет неприкрытой яростью. Кажется, мы в кои-то веки достигли взаимности.

– Морская вода отлично помогает в подобных случаях, милая.

В голосе Марка явная угроза, и он не торопится взбираться обратно на сапборд, собираясь, видимо, затащить в воду меня.

– Я очень плохо плаваю, Нестеров, а здесь глубоко, – предупреждаю я.

Ну не хочет же он моей безвременной гибели, в конце концов? Марк недобро усмехается, но все же, без усилий подтянувшись на руках, оказывается на доске. Холодная вода льется с него ручьем, мигом залив теплую поверхность сапа и промочив мой купальник.

– Об этом нужно было думать до того, как скинула меня с доски. Но, так уж и быть, уговорила, я отомщу тебе позже, – отрывисто произносит он, склонившись к моему уху, а от капель холодной воды, стекших с мокрых волос на мое плечо, я напряженно дергаюсь и ежусь.

– Все в порядке? – кричит Лерка, когда они с Ником подходят ближе, и Нестеров довольно жизнерадостно откликается:

– В порядке.

Он машет им рукой и продолжает невозмутимо грести в сторону берега, а я понимаю, что ожидание возмездия, возможно, окажется страшнее, чем сама месть. И не могу понять собственных чувств. Боюсь ли я того, что Нестеров накажет меня? Или предвкушаю этот момент, как нечто томительно-интригующее и новую возможность вступить с ним в противостояние?

Путь до лагеря мы преодолеваем молча. Вода продолжает стекать с шорт Марка, и, сидя на мокром сапе, я ощущаю дискомфорт, будто по доброй воле уселась в лужу. Подозреваю, что Нестерову не менее неприятно, но его мне совершенно не жаль. Он заслужил это, сказав, что Лерка – образец добродетели, а я – зло во плоти. Внутри до сих пор царит обида и стойкое ощущение несправедливости.

На берегу каждый погружается в свои дела. Марк уходит переодеваться в сухую одежду, Ник вытряхивает улов из сумки в большую пластиковую миску, Лера наскоро обрабатывает мою ранку перекисью, мажет жирной пахнущей прополисом мазью и заботливо заклеивает пластырем.

– Через пару дней пройдет, – сочувственно улыбается она. – Но чистить гребешков мы лучше будем без тебя.

– Спасибо, – киваю я, понимая, что трогать эти опасные злобные ракушки я и так не собиралась.

Да и вообще, я не знаю, как правильно с ними обращаться, и не уверена, что хочу знать. Ловлю себя на том, что сержусь и на Лерку тоже за то, что Марк посчитал ее лучше меня, а Сахаров сделал ей предложение.

Сопя от негодования, я отправляюсь в палатку, чтобы достать пауэрбанк и зарядку для телефона. Темная ткань сохраняет под пологом тенистый полумрак. Склоняюсь над сумкой в поисках, а достав, застываю, различив в палатке высокий мужской силуэт.

Отвлекшись на собственные заботы, я совсем забыла, что Марк ушел переодеваться, и теперь, увидев его рельефную спину, крепкие ноги и подтянутые упругие ягодицы, судорожно сглатываю. Я завороженно наблюдаю за игрой света на его гладкой коже, пока он неторопливо надевает свободные шорты.

Черт, Нестеров, только не поворачивайся.

Чертенок, появившийся на моем плече после этой мысли, нервно хихикает и стыдливо прикрывает глаза ладошками. Прекрасно знаю, что он подглядывает, хотя комментировать происходящее не спешит.

Схватив зарядку и пауэрбанк, выскакиваю из тамбура палатки так, словно за мной гонится неведомый монстр, ощущая, как лицо заливает румянец.

«Милашечка, неужто ты смутилась? – продолжает смеяться чертенок. – Честное слово, как будто в первый раз мужика голого увидела! Маркуша, конечно, хорош, не стану спорить, даже я обзавидовался, но такой реакции я от тебя не ожидал!»

А я и сама не ожидала. Сердце все еще норовит выскочить из груди. Дыхание шумное и учащенное. Я закусываю изнутри щеку до боли, пытаясь справиться с непрошеными эмоциями.

Зависшее над линией горизонта солнце начинает медленно окрашивать небо в бледно-розовые тона. Температура снижается, приближается вечер, и кузнечики в траве стрекочут громче и пронзительней.

Не зная, куда себя деть, я подхожу к Сахарову, усевшемуся на берегу чистить ракушки для нашего ужина, и изображаю искреннюю заинтересованность им самим и его нехитрым занятием.

– Смотри, – довольный проявленным вниманием, объясняет Ник. – Если подцепить ножом вот здесь и обрезать мышцу, створка уже не сможет закрыться и можно спокойно вытаскивать внутренности. Достаем все, кроме мышцы, мантии и икры.

– А я думала, что съедобна только мышца, – признаюсь я.

– Не только. Запеченные на огне икра и мантия тоже хороши на вкус. А еще на краях мантии у гребешка расположено почти сто глаз, – хвастается кругозором Дубинина.

Ее речь и в детстве часто изобиловала интересными фактами, цитатами, данными исследований. Лера всегда была ботаником, но, признаю, ботаником, с которым никогда не соскучишься.

Вскоре Нестеров выходит из палатки и сразу принимается разводить огонь в костре. Хорошо, что он не подходит к нам, потому что столкнуться с ним сейчас я не готова. В ходе беседы о пользе и вкусовых качествах морских деликатесов мне удается немного прийти в себя и если не стереть образ обнаженного мужчины из своей головы, то хотя бы сделать его менее ярким.

Лерка тщательно вымывает чищеный гребешок в воде и просит меня помочь ей отнести его в лагерь, откуда уже пахнет дымом, а над кострищем змеятся яркие огненные языки.

Стараясь не смотреть на Марка, привычно устроившегося со своей папкой и карандашом на одном из туристических ковриков, вместе с Дубининой раскладываю половинки плоских раковин на металлической решетке.

Мы вытаскиваем из сумки-холодильника сливочное масло, раскладываем в каждую ракушку по маленькому кусочку, а сверху посыпаем заранее приготовленным тертым пармезаном.

Запекаясь на огне, моллюски источают такой умопомрачительный аромат, что отходить от костра не хочется, и я наблюдаю за тем, как тают кусочки масла и пузырится сыр, плавясь от высокой температуры.

Лера снова приносит шампанское, которое Ник наливает в высокий бокал, однако пьет она сегодня в одиночестве. Несмотря на то, что прохладное игристое вино выглядит крайне соблазнительно, я предусмотрительно отказываюсь от алкоголя. Сахаров и, почему-то, Нестеров тоже следуют моему примеру.

В любом случае мое сегодняшнее свидание не сорвется, что бы Марк об этом ни думал. До сих пор не знаю, верить ли его словам о том, что он не подсыпал Нику снотворное. Разве мог Сахаров уснуть, зная, что я его жду? Или я действительно самовлюбленная эгоистка с самомнением выше некуда?

«А даже если и так, то что? – вскидывается чертенок, отчего-то задетый этими мыслями. – Хорошее самомнение – это не так уж плохо, Милашечка. Без него сейчас не проживешь. Иначе оглянуться не успеешь и такие, как Маркуша, первыми станут вытирать об тебя ноги».

Разве? Тогда почему Нестеров так рьяно защищает Леру, а меня считает олицетворением Мегеры?

Чертенок успокаивающе гладит меня по левому плечу:

«Прекрати сомневаться. Плевать, что он думает. Ты – совершенство, а его мнение тебя волновать не должно».

Тогда почему волнует?

Ответа на этот вопрос мой невидимый собеседник не знает, а если и знает, предпочитает оставить при себе.

Мидии еще варятся в небольшом котелке на углях, а гребешки готовы, и мы, обжигая пальцы, осторожно подцепляем нежную, покрытую коричневатой корочкой расплавившегося сыра мякоть. Макаем в горячее масло кусочки лепешек. То ли мы слишком проголодались, а на природе вкусным выглядит все, то ли благодаря поварскому таланту Дубининой мне кажется, что я никогда не ела ничего вкуснее.

Мужчины, в чьих демонстративно прохладных отношениях после недавней ссоры, кажется, наступила оттепель, рассказывают веселые истории о совместных студенческих приключениях. Оказывается, они оканчивали один и тот же вуз, там и подружились. Вместе они увлекались парусным спортом и скалолазанием, вместе ходили в походы и развлекались на студенческих вечеринках.

Лерка смеется над их байками, вспоминая время собственного обучения, а я молча слушаю, глядя на тлеющие угли костра. На фоне их яркой, полной увлекательных приключений и интересных событий жизни собственное существование внезапно начинает казаться мне скучным и пресным.

У меня в запасе нет ни одной такой истории. После окончания школы я просто существовала. В подтверждение данной Нестеровым характеристики, меняла неподходящих мужчин одного за другим, выгуливала платья на скучных до скрежета зубов мероприятиях, ждала Антона из вечных командировок и неизменно ругалась с соседкой за парковочное место. Жила, как гребешок, спрятавшийся в своей раковине, и изредка выглядывала из нее, чтобы посмотреть на окружающий мир сотней спрятанных в мантии глаз. Такая себе биография.

От подобных мыслей настроение становится угрюмым и мрачным. До этого момента казалось, что все в моей жизни размеренно, спокойно и правильно. Не хуже, чем у других. А теперь все выглядит так, словно четверть века прожита мной впустую.

– Прогуляемся по берегу? – предлагает Лерка, наевшись. – Солнце еще не село. Кажется, закат сегодня обещает быть впечатляющим.

Ник вынужденно соглашается, а я, понимая, что не хочу продолжать слушать их щебетание, неизменно ощущая при этом собственную неполноценность, отрицательно качаю головой. Нестеров тоже отказывается, снова потянувшись к карандашу и папке.

Закат действительно будет красивым. Пока мы ужинали, небо стало еще ярче и продолжает розоветь с каждой минутой.

Не желая оставаться с Марком наедине, я проверяю айфон, успевший зарядиться наполовину. Кажется, этого вполне достаточно, чтобы снять несколько красивых видео, поэтому я отсоединяю его от пауэрбанка и всовываю в прозрачный гидрочехол.

– Куда-то собралась? – лениво интересуется Нестеров.

Зная, что вскоре похолодает, я надеваю поверх купальника футболку и шорты и пожимаю плечами.

– Хочу выйти в море на сапе, поснимать немного видео для контента, пока освещение красивое.

Марк не поднимает глаз от своих рисунков, не прекращая водить карандашом по бумаге, но я интуитивно чувствую, что ни одно из моих движений не остается для него незамеченным.

– Я бы не советовал, – хмурится он.

– Не советуй. Но я не припомню, чтобы интересовалась твоим мнением на этот счет.

Нестеров все-таки переводит тяжелый взгляд с рисунков на меня и серьезно произносит:

– После обеда поднялся ветер, милая. В море может быть неспокойно и опасно.

А может и не быть. Вопреки его словам, ветер легкий, а волны почти незаметны. Меня мало волнуют подобные предостережения, и я все равно сделаю так, как хочу. Причем после предостережений я точно не отступлюсь, исключительно ему назло.

– Хватит называть меня «милая», Нестеров. Это бесит.

Он усмехается с довольным видом:

– Просто с некоторых пор мне кажется жутко ироничным, что имя с подобным значением досталось тебе. Девушке, по сравнению с которой милой может показаться даже фурия в аду.

По его взгляду я понимаю, что после моей просьбы Марк, тоже исключительно назло, будет называть меня «милой» в три раза чаще.

Я не удостаиваю его ответом и отправляюсь на пляж, где сложены для просушки разноцветные сап-доски. Переворачиваю сине-фиолетовую вверх дном, принимаясь прикреплять черный пластиковый плавник.

– Другой стороной, – ехидно комментирует Нестеров, бесшумно подошедший сзади и своим неожиданным появлением заставивший меня вздрогнуть. – Переверни плавник, милая.

Я мысленно чертыхаюсь. И без него бы как-нибудь разобралась, но Марк не сдается:

– Помощь нужна?

– Нет, – резко отвечаю я, перевернув плавник и вставив его наконец в нужный разъем.

Нестеров пожимает плечами. Я поднимаю сап. Он оказывается тяжелее, чем я предполагала. Притом что другой рукой нужно еще нести весло. Но я не сдаюсь и стоически волоку их к воде.

– Закрепи страховку, – приказным тоном произносит Марк, неторопливо следуя за мной по горячему песку, и не видит, как я демонстративно закатываю глаза.

Лиш – ненужная условность. Прикрепленный к щиколотке, он только мешает и трет кожу. Нестеров, видимо, думает иначе благодаря профдеформации всех строителей, считающих безопасность превыше всего, но это его проблемы, а не мои.

Обернувшись, я замечаю, что он, вытряхнув песок из креплений зеленого сапборда, тоже крепит к нему плавник.

– И чего тебе не рисовалось спокойно?

– Решил составить тебе компанию, – отзывается Марк.

Он легко поднимает доску и подходит ближе. Перевожу на него возмущенный взгляд:

– Разве я об этом просила?

– Но ведь и не запрещала тоже.

Нестеров забирает у меня сап свободной рукой и несет к воде обе доски так, словно они ничего не весят. Его шаги значительно шире моих, и я со своим веслом вынуждена ускориться.

– А могу запретить? – интересуюсь я с надеждой в голосе.

– Нет, – серьезно отвечает Марк. – Идем до первых камней на небольшой глубине и возвращаемся.

– Лаурой своей командуй, – выдаю я шпильку в его адрес. – А мной – не надо.

Марк придерживает доску на воде, помогая мне на нее взобраться. Волны, хоть и совсем небольшие, пару раз заливаются на узкий нос борда, успев намочить одежду и купальник. Нестеров умышленно не отпускает край доски до того момента, пока я, с театрально мученическим видом, не закреплю на собственной щиколотке лиш.

Он взбирается на собственную доску, а я вдруг вспоминаю, что он очень некстати задолжал мне месть за утреннее падение с сапборда. Надеюсь, он не для этого вышел со мной в море?

Я встаю на колени и делаю несколько гребков веслом, развивая скорость. Нужно держать дистанцию на случай, если он решит воспользоваться шансом и скинуть меня в воду. Отхожу дальше, тревожно оглядываясь.

Тем не менее Марк не торопится догонять. Кажется, он даже не смотрит на меня, вглядываясь в морскую даль и яркие краски заката, бликующие золотом на его загорелой коже и темных волосах. Это немного успокаивает, и, доплыв до камней, я включаю камеру айфона.

Видео получается красивым и все же не таким, как я хотела. Свет на этот участок воды не падает, в то время как чуть дальше он стелется красивой розово-золотой полосой. И я гребу к этой полосе, чтобы успеть заснять игру солнечных лучей, освещающих красоту подводного мира.

Найдя нужный участок, я ложусь на влажную от воды доску, держа камеру у самой кромки. Застываю и восхищенно любуюсь. Камни на дне усыпаны ракушками, крупными ежами и морскими звездами. Люди бывают здесь редко и почти не тревожат их размеренную жизнь.

Волны, действительно усилившиеся к вечеру, качают сапборд, и я крепко держусь за его край свободной рукой. Вода издает едва различимый гул, и кажется, что если прислушаться к нему, то можно разобрать слова. Это похоже на размеренное монотонное пение, и я подпеваю ему, погруженная в наблюдение.

Закончив съемку, я выключаю камеру и поднимаюсь на колени, обнаружив, что меня успело отнести от Нестерова на десяток метров. При этом он, кажется, гребет ко мне, но будто бы остается на месте.

– Назад, – слышу я его голос, слабо различая в нем беспокойство, но пока не понимая его причин.

Ярко-оранжевое солнце утонуло в воде наполовину, обагрив линию горизонта. Похолодало, усилился ветер, и волны стали значительно выше. Но берег нашего острова все еще хорошо виден, как и берег противоположного, на котором мы были сегодня днем.

Оценив расстояние между нами, я понимаю, что несмотря на то, что Марк продолжает быстро грести ко мне, дистанция почти не сокращается, в то время как мой сапборд медленно, но верно движется вдаль от архипелага.

Я осознаю, что меня выносит в открытое море. В груди моментально черной кляксой разрастается паника, и я начинаю грести назад в попытке добраться до Марка. Расстояние между нами сокращается, но все же не так быстро, как бы мне этого хотелось.

Ветер внезапно становится сильней, пробираясь под влажную одежду. Становится холодно, а волны, словно та самая Таласса внезапно разъярилась на меня, начинают раскачивать доску из стороны в сторону. Весло, не так давно казавшееся легким, становится удерживать все труднее. Мышцы сковывает от напряжения.

Я обеспокоенно оглядываюсь на Нестерова. Марк сосредоточен и собран, брови нахмурены, а губы сжаты в тонкую линию. Засмотревшись на него, я вздрагиваю от неожиданно налетевшей со спины волны, окатившей меня ледяной водой.

При попытке развернуть доску другим боком весло выскальзывает у меня из пальцев. Я тянусь за ним, перенося вес тела на одну сторону сапборда, и, не успевая ничего понять, оказываюсь под водой. Она заливается мне в нос и неприятно щиплет глаза.

Я испуганно барахтаюсь, пытаясь выбраться на поверхность, определяя ее по оранжевым закатным лучам, проникающим через воду, и по слабо различимому контуру перевернутого сапа. Но пловчиха из меня всегда была не очень. Легкие сдавливает железным обручем, и, не умея надолго задерживать дыхание, я инстинктивно вдыхаю и морщусь, чувствуя жжение и боль внутри.

Свидание с Сахаровым все-таки не состоится. И даже если закат сегодня действительно будет впечатляющим, то я, кажется, его не увижу благодаря коварству Талассы, заманившей меня в ловушку.