Сапбордов у нас три. Яркие, словно огни светофора, они расстелены на горячем песке. Красный, желто-зеленый и сине-фиолетовый. В окружении пластиковых плавников, весел и страховок-лишей, напоминающих провода-пружинки давно канувших в прошлое телефонных аппаратов.

Из тени навеса лениво наблюдаю за тем, как мужчины надувают сапы ручными насосами. То, что оба они одеты из-за жары лишь в легкие плавательные шорты, делает процесс интригующе-прекрасным.

Лерка тоже расположилась рядом. Обмахиваясь оставленной Нестеровым папкой, как веером, она предается созерцанию прекрасного вместе со мной.

– Июнь в этом году жаркий, – подмечает девушка и убирает со лба прилипшие пряди челки. – Но возле моря еще терпимо. В городе переносить такую погоду сложнее.

Дубинина – неисправимая оптимистка. Уверена, наступи вдруг зомби-апокалипсис, она и в нем найдет несомненные плюсы. Обладай я ее внешними данными, вряд ли была бы столь жизнерадостной, но для Лерки жизнерадостность – ее суперсила.

– В городе можно было бы усесться под кондиционером и забыть о жаре. А еще лучше – сменить сам город, но это в идеале. Пожалуй, я бы хотела поселиться где-нибудь на западном побережье Италии, где нет суеты и для нормальной жизни не обязательно каждое лето отращивать жабры.

– Везде хорошо, где нас нет, – философски изрекает Дубинина, беззастенчиво любуясь мускулами Сахарова, повернувшегося к нам спиной.

Признаю, там есть на что посмотреть, и все же он, хоть и демонстративно рисуется, сильно теряется на фоне Нестерова, чьи мышцы выглядят более рельефно.

При этом Марк, в отличие от Никиты, ведет себя более естественно и погружен в какие-то свои мысли. Ловлю себя на том, что рассматриваю его вдумчиво и внимательно. Его рост, фигура и лицо внезапно начинают казаться мне очень привлекательными.

Черные волосы, задумчивый взгляд и четко очерченный профиль. Гладкая бронзовая от загара кожа. Сильные руки и горячие губы, заставляющие забыть о совершенно невыносимом характере. Черт. О чем я только думаю?

«Звала, Милашечка? Тебе, я гляжу, голову солнцем напекло?» – интересуется чертенок с левого плеча, деловито спустив на нос-рыльце солнечные очки-клабмастеры.

Не напекло. Просто Нестеров неожиданно стал мне интересен, и я, хоть убей, не могу понять, как и почему это произошло.

«Потому что тебе показалось, что он тот, с кем можно быть слабой. Тот, кому можно сдаться. Тот, в кого можно влюбиться, – втолковывает невидимый собеседник. – Но ключевое слово здесь “показалось”, Милашечка, и влюбляться по-прежнему ни в кого нельзя, а в Нестерова – особенно».

Разве? Марк ведь в очередной раз помог мне ночью, более того, не стал искать в случившемся собственной выгоды, а теперь еще и вкусным завтраком накормил. И если не брать в расчет его язвительные насмешки, то не это ли показатель того, что он классный? Не говоря уже о том, что при взгляде на то, как Марк накачивает насосом сап, по моим венам растекаются золотистые искорки, похожие на пузырьки от шампанского.

«Это иллюзия, дорогуша, – категорично заявляет чертенок и добавляет со вздохом: – Мир по-прежнему жестокий и коварный. А Нестеров по-прежнему тот, кого стоит обходить десятой дорогой».

Мой друг исчезает, посчитав, что сказал достаточно. А я продолжаю смотреть на Марка, мысленно повторяя последние сказанные чертенком предложения, словно мантру. Но где-то в глубине души очень хочется поверить в обратное.

– Пойду к ручью, умоюсь, – говорит Лерка, по раскрасневшемуся лицу которой стекают капельки пота.

Я рассеянно киваю. Пусть идет. Снимаю футболку и, оставшись в купальнике и шортах, промокаю ей кожу на лице.

Из любопытства я заглядываю в папку с рисунками Нестерова. Там карандашные архитектурные наброски. Сочетание четких и уверенных линий, соединяющиеся в идеи для его новых проектов детали элементов облицовки, дизайнерских решений. Когда-то похожая папка была неизменной спутницей отца. Он везде носил ее с собой, боясь упустить внезапный порыв вдохновения.

Мысли об отце и о схожести с ним Нестерова ожидаемо вызывают раздражение. Закрыв папку, я бросаю ее обратно, стараясь не думать о теории полового импринтинга[9]. В моем случае схожесть мужчины с моим отцом – скорее повод для интуитивной ненависти к нему, нежели для симпатии.

Я прикрываю веки и, выпятив нижнюю губу, дую на собственный лоб. Ненавижу жару. Но, пожалуй, моя суперсила, в отличие от Дубининой, в том, чтобы умело приспосабливаться к обстоятельствам. Какими бы они ни были. Так крысы, от которых всеми силами пытаются избавиться, эволюционируют, чтобы им никакая отрава была нипочем. В свое время это помогло мне устоять на ногах и выжить после всего, что случилось. Не сломаться. Стать той, кто я есть.

Голос Сахарова заставляет меня вернуться к реальности:

– Лана, прости меня, – виновато бормочет Ник, садясь рядом и касаясь моего плеча своим.

Я вздыхаю и окидываю мужчину пристальным взглядом. Кажется, он говорит искренне. В ясных голубых глазах сожаление, светлые брови подняты домиком, а полные розовые губы приоткрыты.

Зачем-то я перевожу взгляд на Нестерова, продолжающего надувать второй сап, в то время как Никита, подготовив один, посчитал нужным уйти, чтобы в очередной раз извиниться передо мной за пропущенное свидание.

«Что тебя смущает, Милашечка? Действуй, сейчас самое время», – подсказывает чертенок, уловивший мои сомнения.

– Я тебя, вообще-то, ждала, – надуваю губы я. – И не собираюсь повторять эту ошибку.

– Ты не представляешь, насколько мне жаль, – горячо шепчет Ник, наклоняясь чуть ближе. – Я не собирался спать, но вчера вырубился моментально, как после снотворного.

Как после снотворного. Моего снотворного, которое столь некстати пропало. И кто же оказался настолько расчетлив, чтобы подсыпать его Сахарову? Руку даю на отсечение, что это не Дубинина. У нее бы на такое ума не хватило. Зато я знаю, у кого бы точно хватило.

Я снова смотрю на Нестерова, как ни в чем не бывало поднимающего и опускающего ручку насоса. На блестящую от жары бронзовую кожу, напрягающиеся под ней бицепсы и трицепсы. Это он хладнокровно подсыпал мои таблетки в пиво Сахарову, а потом еще, небось, злорадствовал, наблюдая за тем, как я его жду, прекрасно зная, что Ник не придет. Гад.

Никита трактует мое молчание по-своему, принимаясь извиняться с удвоенным упорством:

– Лана, пожалуйста! Обещаю, что сегодня приду, клянусь.

Терпеть не могу клятвы. Ладно бы в реальности действовали «нерушимые обеты», как в фильмах о Гарри Поттере: не исполнил обещание – умер. К сожалению, в реальном мире клятвы ничего не значат. Тем не менее, демонстрируя прощение, я невозмутимо отвечаю:

– Хорошо, Ник.

Мое спокойствие объясняется уверенностью, что на сей раз я заставлю его ждать. А мерзкого Нестерова – пожалеть о подсыпанном снотворном. И вообще пожалеть, что он поехал на этот дурацкий остров. Пока не знаю как, но заставлю.

«Вот она – та Милашечка, которую люблю!» – потирает ладошки чертенок.

Знаю, ему нравится, когда я злюсь. Он – олицетворение, оправдание и поддержка всех моих отрицательных качеств, да я и без него очень мстительна по натуре. Но пусть для Сахарова и Нестерова это останется сюрпризом.

Лерка и Марк подходят к лагерю одновременно, когда все компрометирующие разговоры между мной и Никитой завершены, а все сап-доски готовы к выходу в море.

Я каталась на такой всего раз, поэтому, выйдя на берег, с интересом смотрю на то, как мужчины крепят плавники и регулируют весла по нужной высоте.

– Нас четверо, а досок – всего три, поэтому до острова мы дойдем вместе с Ником, а на обратном пути я возьму твой сап, а ты пересядешь к Марку, ты не против? – спрашивает Лерка.

И если сначала план Дубининой не вызывает у меня большого энтузиазма, то потом я начинаю рассматривать его как отличную возможность на обратном пути скинуть Нестерова с сапборда в море. От этой мысли жизнь начинает играть новыми красками.

– Без проблем, – легко соглашаюсь я, а Марк переводит на меня странный взгляд, выражая удивление моей внезапной покладистостью.

– Все равно устану грести туда-обратно, – пожимаю я плечами.

Не подозревая о моих коварных планах, он галантно помогает донести тяжелый сине-фиолетовый сапборд до небольшой глубины и удержать в горизонтальном положении, пока я на него забираюсь. Вода еще недостаточно прогрелась, однако на горячей от солнечных лучей доске снова становится тепло. Море спокойное, но даже на мелких волнах сап раскачивается, и мне с трудом удается удержать равновесие.

– Чертенок? Серьезно? – усмехается Нестеров, касаясь кончиками пальцев четких линий рисунка на моей левой лопатке, и тут же сам себе отвечает: – Хотя с твоим характером это неудивительно.

С тех пор, как я сняла футболку и шорты, оставшись в одном купальнике, татуировка ничем не скрыта и образ моего обычно невидимого собеседника выставлен на всеобщее обозрение.

«Пффф, кто бы говорил про характер! – тут же возмущенно шипит с плеча предмет обсуждения. – И вообще, Милашечка, скажи этому невоспитанному типу, что я терпеть не могу, когда меня трогают».

Но я не хочу ничего сказать, потому что от мимолетного прикосновения Нестерова по позвоночнику до сих пор искрятся мурашки, заставившие почувствовать себя перед Марком обнаженной и беззащитной. Никогда целенаправленно не скрывала татуировку, но почему-то именно он оценил ее так, будто что-то понял. Будто разгадал меня по этой легкомысленной картинке. Тем не менее, взяв себя в руки, я язвительно заявляю:

– Лично я своим характером вполне довольна, Нестеров, – и широко улыбаюсь, глядя ему в лицо. – А все, кому он не нравится, могут идти лесом.

И, выдернув из его рук легкое весло, я собираюсь встать. Но Марк резко ударяет ладонью по доске, отчего она дергается, а я, пошатнувшись, снова падаю на колени, чудом не свалившись в воду. От неожиданности этого подлого маневра у меня перехватывает дыхание.

– Разве я сказал, что он мне не нравится, милая? – Нестеров бесцеремонно обхватывает пальцами мою правую щиколотку и закрепляет на ней страховку-лиш.

После этого снова вручает мне весло, которое я выронила при падении, и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, отталкивает доску от себя, придавая ей ускорение. А я тем самым лишаюсь возможности ответить ему что-нибудь колкое.

Пока остальные отходят от берега, я постепенно прихожу в себя. Постукиваю пальцами по яркому, нагревшемуся на солнце сапборду, слыша в ответ звон, говорящий о высоком давлении воздуха внутри. Морская вода мягко покачивает доску, словно колыбель, заглушая шум голосов Леры, Марка и Ника.

Я снова осторожно встаю, удерживая равновесие, и опускаю весло в море. Несколькими движениями плавно развиваю небольшую скорость и вскоре начинаю находить в сапсерфинге некоторое удовольствие.

Соленый морской бриз ласкает кожу и треплет волосы, вода стучит по доске и заворачивается вокруг весла в красивые завитки. Над головой рассекают небо чайки. Пахнет водорослями, прохладой и свежестью.

Вода настолько прозрачная и чистая, что я могу разглядеть на огромной глубине подо мной гигантские серые валуны, усыпанные черными пятнами королевских ежей, и темно-зеленые ленты водорослей.

Вот проплывает какая-то небольшая серебристо-черная рыбина, дергающая хвостом из стороны в сторону. Чуть дальше – полупрозрачным пятном белеет пара медуз. Не понаслышке зная о том, как больно они могут ужалить, я не решаюсь подплывать ближе.

Попытка заснять окружающее великолепие на видео не приносит успеха – на предусмотрительно взятом с собой айфоне села батарея, и я с трудом снова всовываю его в запотевший гидрочехол. Ладно, позже заряжу и сниму все, что хотела. Камни ждут под водой тысячи лет, могут подождать еще немного.

Я чувствую небывалое воодушевление. Ощущение свободы и восторга, распирающее изнутри, настолько яркое, что хочется расставить руки в стороны и закричать. Я привыкла сдерживать себя, и эти эмоции настолько необычны, что даже немного пугают.

– Курс вон на тот остров впереди, – с улыбкой указывает рукой Дубинина. – Там можно наловить ежей и гребешков.

Скрестив ноги, она устроилась на красном сапборде, впереди Сахарова. В этот момент они выглядят счастливой парой, словно и не пробежала между ними кошка в моем лице. Наверное, море на всех действует одинаково и заставляет забыть о проблемах, заботах и сомнениях.

– Давайте наперегонки, – предлагает смеющийся Ник.

В сравнении с двумя более сильными и умелыми противниками, шансов на победу у меня немного. Однако учитывая, что у Сахарова имеется балласт в виде Лерки, я вполне могу попытать счастья. И тем не менее именно Никите я легко могу уступить, а проигрывать Марку почему-то совсем не хочется.

После «на старт, внимание, марш» мы втроем пытаемся обогнать друг друга, а Дубинина болеет за каждого из нас по очереди. В этом она вся – мисс Толерантность, из кожи вон вылезет, чтобы никого не обидеть и всем вокруг угодить.

Соленые брызги разлетаются от весел в разные стороны, а ветерок бьет в лицо от скорости, которую я умудрилась развить. Стараюсь изо всех сил, обхожу Сахарова и пищащую Лерку, но Марк уступать не собирается. В этой дурацкой гонке, поглощенные кипящими внутри азартом и адреналином, мы все чувствуем себя детьми. Озорными и безрассудными, забывшими обо всем на свете.

Нестеров добирается до островка первым и вытаскивает желто-зеленый сап на берег. Встает, широко расставив ноги, чтобы устоять перед усилившимися после обеда волнами.

– Так нечестно, – обиженно дую губы я, пока он помогает отстегнуть лиш и спрыгнуть с доски в прохладную воду, снова по колено намочив ноги.

– Жизнь вообще несправедливая штука, милая, – с широкой улыбкой он выбирается на берег следом за мной и свободной от сапборда рукой плескает в меня воду, обдав разгоряченную на солнце кожу на спине мелкими ледяными брызгами.

– Ай! – верещу я и, долго не раздумывая, зачерпываю веслом воду и окатываю Марка.

Он хохочет, отгораживаясь от меня сапбордом, словно щитом, и тоже брызгает водой.

Я отбегаю подальше и еще раз обливаю его, визжа и нервно смеясь. Так мы преодолеваем небольшой отрезок до берега, где Нестеров бросает мою доску рядом со своей и пытается отобрать весло, используемое мною как снаряд для обливания противника.

Но я крепко вцепилась в шафт, и на мгновение мы застываем совсем рядом, тяжело дыша после этого небольшого сражения.

Я встречаюсь с ним взглядом и тону в темной зелени его глаз. Аромат кожи Нестерова, бергамота и горячего песка настолько выбивает из колеи, что я забываю о том, как злилась на него только что. Теряюсь. У меня перехватывает дыхание.

– Это перфоманс «Девушка с веслом», как в скульптурах Шадра? – бархатно усмехается Марк.

Судя по взгляду, он прекрасно понимает, какое впечатление производит на меня, и умышленно смущает своим голосом, прикосновениями и недвусмысленными намеками. Это немного отрезвляет.

– Такие скульптуры и помимо Шадра кто только не ваял.

В голове мигом всплывают нужные знания о творчестве скульпторов советского периода. Рассказы о критике и неодобрении этих «девушек с веслами». О претензиях к эротизму и излишней стилизованности. В период пубертата я любила спорить с отцом об архитектуре, строительстве, творчестве скульпторов и художников и многом другом. До того, как он решил, что дочь ему не нужна.

– Согласен. Но только он изображал девушек без одежды, милая, – мурлычет Нестеров, незаметно приближаясь. – Поэтому именно его скульптуры такие запоминающиеся, согласна?

Осознаю, что моя рука со сжатым в ней веслом касается его горячей груди. После заявления Марка в голове сам собой возникает образ обнаженной девушки, стоящей перед одетым мужчиной, что смотрит на нее с нескрываемым вожделением. Он легко касается кончиками пальцев ее лица, потом спускается ниже, к груди, ласкает ее, а затем ведет подушечками по светлой бархатной коже, спускаясь к низу живота.

Внутренности скручивает в тугой горячий узел, потому что я вижу на месте этой девушки себя, а на месте мужчины – Марка. За свою жизнь я наслушалась скабрезных шуточек и намеков, но почему-то только в его исполнении они так цепляют. Это его гипнотизирующий голос, будь он неладен.

Я возмущенно фыркаю и бросаю шафт, будто он заразный. Отскакиваю от Нестерова, словно он тоже. Марк усмехается, довольный произведенным эффектом. Выбирающиеся на берег Лера и Никита избавляют меня от необходимости продолжать этот во всех отношениях странный разговор.

Вскоре мужчины, надев маски и трубки, отправляются на охоту за ничего не подозревающими морскими жителями. У них новое соревнование – кто больше соберет, а мы с Дубининой, усевшись на сапборды, ждем на берегу.

Лерка что-то щебечет о погоде, о море, о разновидностях морских ежей и гребешков, а я погружена в собственные мысли, из которых никак не получается выкинуть Нестерова. Такого невыносимого и такого интригующе-притягательного, что рядом с ним захватывает дух.

«Эй, Земля вызывает Милашечку! – доносится с плеча приглушенный голосок чертенка, напялившего на рогатую голову шлем от скафандра. – Ты с ума сошла? Если так дальше пойдет, то по возвращении в город я тебя сам к психологу отведу. Ты только держись! И к Нестерову близко не подходи!»

Не могу не подходить, потому что только с ним я ощущаю ворох пугающих, но таких манящих эмоций, которых еще никогда и ни с кем не испытывала. Даже злость на Марка пьянящая и яркая. Он для меня как сладкий запретный плод, который и хочется, и колется.

В состязании побеждает дружба, потому что Нестеров собрал больше гребешков, а по количеству ежей и мидий лидирует Сахаров.

Когда весь улов собран в специальную сумку, гребешки, оказавшиеся без воды, раскрывают створки, будто дышат. Я осторожно просовываю указательный палец под одну из них и едва успеваю одернуть, когда коварная ракушка резко захлопывает ловушку.

Я шиплю от боли, даже не успев понять, что произошло. То ли кожу на подушечке пальца защемило створками, то ли оцарапало острым краем раковины.

– Иногда мне кажется, что у тебя отсутствует инстинкт самосохранения, – комментирует ситуацию Нестеров, завязывая тесемки мешка с выловленными морепродуктами.

Потом он осторожно берет мою руку за запястье и критически осматривает ранку на пальце. Снисходительно качает головой, видимо делая вывод, что смерть от потери крови мне не грозит.

Кожу неприятно щиплет, и я кладу палец в рот, чувствуя соленый вкус крови. Молча наблюдаю за тем, как Марк закрепляет сумку с уловом под резинками своего сапборда, а потом нахожу объяснение собственной безалаберности и признаюсь:

– Просто я видела гребешков только приготовленными или сырыми, но чищеными и политыми лимонным соком. А вот такими, как сейчас, – ни разу.

Я ждала насмешек на тему того, что я умудрилась провести всю жизнь возле моря, ничего о нем не зная, но мне неожиданно принимаются сочувствовать:

– В лагере у меня есть пластыри и заживляющая мазь, – говорит Дубинина.

Она самостоятельно тащит тяжелый сап к воде, не привыкшая просить помощи у кого бы то ни было.

– Скоро доберемся и мигом окажем тебе первую помощь, – добавляет Ник.

Нестеров молчит, но с привычной снисходительностью легко поднимает меня на плечо и водружает на сап, а потом взбирается следом. В этот раз я даже не протестую, но неожиданно для себя начинаю сомневаться в том, что все еще хочу сбросить его в воду.