Утро нового дня встречает меня шумом прибоя. Но на этот раз к нему добавились крики чаек и негромкие голоса. Это Нестеров и Сахаров о чем-то спорят, но слишком далеко и приглушенно, чтобы я могла разобрать хоть слово. Впрочем, я и не уверена, что хочу знать, о чем они говорят.

Мне бы сначала разобраться в своих эмоциях. Особенно в тех, что вызывает во мне Марк после того, как мы провели вместе ночь. «Провели ночь» – это, конечно, громко сказано, ведь между нами не было ничего особенного. Утром он просто ушел, укрыв меня пледом и не разбудив, за что я испытываю к нему некое подобие благодарности, но в остальном меня переполняет непривычное смятение.

«Да ладно, Милашечка? – на плече появляется чертенок, одетый в клетчатую пижамку и старомодный колпак для сна. – В кои-то веки тебе стало стыдно? Кажется, я много пропустил».

– Представить себе не можешь насколько, – я сажусь и сонно потягиваюсь. – Нестеров вчера каким-то образом остановил мою паническую атаку одним своим присутствием, хотя спровоцировал ее тоже он.

Чертенок удивленно округляет глаза, недоумевая:

«И что теперь? Возведем Маркуше памятник и поставим на Набережной Цесаревича? Он-то, небось, тебе после проявленного в очередной раз героизма уже начал нравиться?»

Вообще-то, ночью я действительно думала, что начал. Слишком уж сильно меня к нему влекло. Слишком хотелось узнать, какие у него губы и руки, какой будет голос, если он с нежностью назовет меня по имени. Слишком незнакомые и сильные эмоции он во мне пробуждает. Он весь – «слишком».

Но утро вечера мудренее, и с рассветом все чувства к Нестерову начинают казаться наваждением. Временным помешательством. Сумасшествием и глупостью. Наверное, ночью я просто злилась на то, что Никита предпочел мне Дубинину, вот и неосознанно мстила таким нехитрым способом. Поэтому я уверенно отвечаю чертенку:

– Не начал. Просто Марк видел меня уязвимой и помог, хотя я не просила. В который раз, – пожимаю плечами. – Наверное, такие поступки располагают.

«Ага. К тому, чтобы держаться от него подальше, – мрачно констатирует собеседник. – Такой, как он, заметив твою слабость, растопчет тебя и не заметит. А потом ты себя по осколочкам собирать будешь».

Мне и без него тошно осознавать собственную ошибку, поэтому я обрываю своего рогатого друга:

– Не нуди, пожалуйста. Не стоит драматизировать. Ничего страшного между нами не произошло.

Я выхожу в закрытый тамбур, где, воспользовавшись отсутствием Нестерова, вместо белья надеваю под одежду красивый клетчатый купальник «Берберри».

«Так уж и ничего? – ворчит он. – Мне-то не заливай. Он первый мужчина, вместе с которым ты спала, наверное это что-то да значит».

Я фыркаю и предпринимаю тщетную попытку дать чертенку щелбан за надоедливость, но он ловко отскакивает от пальцев и повисает на плече, как на краю обрыва.

– И последний. Ничего это не значит, – раздраженно отвечаю я.

Вскарабкиваясь обратно на плечо, друг вздыхает и принимается охать:

«О тебе же, дурехе, пекусь. Ты меняешься рядом с ним. И думаешь о нем больше необходимого. Забываешь, что мир вокруг – та еще клоака, а люди только и ждут, чтобы предать и плюнуть в спину».

Я натягиваю футболку поверх купальника и неожиданно даже для самой себя выдаю негромко:

– Нестеров кажется не таким.

«Конечно, он не такой. Он еще хуже. А тебя, видимо, Лерка покусала, раз ты готова бежать за первым, кто был с тобой милым, помог и пальчиком поманил».

Этот разговор тяготит настолько, что я торопливо надеваю шорты и шлепанцы и поскорее покидаю палатку, чтобы отвлечься и не думать о том, что он сказал.

– Доброе утро! – одновременно со мной из палатки напротив выбирается сонная Дубинина, завернутая в плед, словно рулет шаурмы, и сладко потягивается.

– Доброе, – хмуро отзываюсь я.

Марк и Ник, все еще спорящие чуть поодаль от палаток, почти синхронно оборачиваются, но их улыбки выглядят неестественно. О чем же они спорили?

Я специально ловлю взгляд Нестерова, чтобы понять, изменила ли вчерашняя ночь что-то между нами, но не могу найти в его глазах и намека на ответ. За исключением этой приклеенной улыбки, он выглядит бесстрастно и спокойно.

Сахаров же, наоборот, пытается привлечь к себе мое внимание и изображает виноватый вид. Признает, что пропустил встречу, которую сам назначил. Отворачиваюсь от обоих. Бесят.

– Пойдем, умоемся, – предлагает Лера. – Там, налево, по берегу бежит пресный ручеек, я в нем вчера воду набирала.

Кивнув, я беру с собой косметичку и полотенце, топаю следом за Лерой в указанном направлении.

– Выспалась? – любопытствую я.

– Ага, – беспечно отзывается она. – Вчера мы так устали, что оба уснули, едва успев добраться до палатки. На свежем воздухе спится прекрасно.

Ну кто бы сомневался, что Сахарову хорошо спалось от одной только мысли, что я его жду.

Ручеек и правда журчит где-то совсем рядом, но разглядеть его не получается. С утра жары еще нет, воздух комфортный и влажный. Над травой порхают хрупкие белые бабочки, а светло-голубое небо усыпано мелкими белыми облаками, напоминающими пушистые клочки синтепона. И все же не могу не согласиться:

– Это правда. Я тоже хорошо спала до самого утра.

– Еще бы, – заговорщически подмигивает она. – Рядом с таким, как Марк, спокойно и безопасно. Вы так друг другу подходите…

Я хмурюсь, пытаясь найти в сказанном сарказм, но не нахожу.

Зато родник обнаруживается в траве между камней. Он спускается со скал и впадает в море. Ручеек совсем неглубокий, а вода чистая и прозрачная. Я окунаю в нее руку, и прохлада воды касается кожи.

– Это еще почему?

– Ты разве не замечаешь, каким взглядом он на тебя смотрит? – Лера ставит на камни небольшой кожаный несессер и усаживается рядом, а чертенок очень похоже передразнивает:

«А ты разве не замечаешь, каким взглядом твой жених пялится на Милашечку?»

Я отмахиваюсь от него и располагаюсь на соседнем камне.

– Каким? – интересуюсь, нахмурившись.

– Восхищенным и нежным, – довольно улыбается Дубинина. – Ты ему нравишься, Лана.

Кажется, мы с ней говорим о каких-то разных Нестеровых. Тот, которого знаю я, смотрит на меня, как удав на кролика, которого планирует сожрать, и мысленно подбирает подходящие специи.

Лера достает из несессера разноцветную зубную щетку и принимается старательно выдавливать на нее пасту из тюбика.

– Если бы я ему нравилась, он бы не подкалывал меня все время, – отзываюсь я с сомнением и тоже достаю щетку. – Не выводил из себя. Не обливал ежеминутно своим сарказмом с ног до головы.

– Не обращай на это внимания. Зато, скажу тебе по секрету, Марк до последнего не соглашался ехать с нами, пока я в его присутствии не пригласила тебя.

Это интересная информация. Тем не менее причина его согласия может крыться в желании помешать моему плану отбить Леркиного жениха. Естественно, ей я об этом не говорю, но от намека все же удержаться не могу:

– Кто знает его мотивы. Вряд ли понять такого, как Нестеров, легко и просто.

Вместо ответа Дубинина со щеткой во рту мычит что-то нечленораздельное.

«Ну конечно, ей-то виднее, что, как и почему, – издевательски хихикает чертенок. – Дальше своего носа не видит, а все туда же».

Усмехаюсь и тоже принимаюсь умываться, а Лерка, выплюнув наконец пасту в траву, доверительным тоном сообщает:

– Легко. Я не говорила, да и сам он вряд ли расскажет, но Марк был женат. Он тогда только заменил отца в управлении «Строй-Инвестом», все время был в разъездах и времени дома проводил очень мало. Его жена ушла к другому, и они развелись.

История банальная, напоминающая истории тысячи других семей, включая мою собственную. Люди встречаются, влюбляются, женятся, разводятся и идут дальше порознь, ненавидя друг друга, – ничего сверхъестественного. Я перевожу скептический взгляд на Дубинину, чье измазанное в пасте лицо выглядит так, будто она только что рассказала мне какой-то удивительный секрет.

– Так бывает, – пожимаю я плечами, зачерпываю в ладони из ручейка прохладную воду и плескаю в лицо. – Только я-то тут при чем?

– Она была красивая, как ты, Лана. Кажется, даже завоевала титул «Мисс Приморье» в каком-то году. Прошло столько лет, а серьезных отношений у Марка больше ни с кем не было. Но ты могла бы стать той, кого он мог бы полюбить по-настоящему, понимаешь? Вы идеально подходите друг другу, но оба боитесь обжечься. Как герои «Гордости и предубеждения».

«Скорее “Гордости, предубеждения и зомби”, помнишь, мы видели недавно?» – хихикает чертик на моем плече, напоминая о том, как на прошлой неделе мы смотрели веселую пародию на роман Джейн Остин, где Элизабет была мастером боевых искусств, а Дарси – жестоким убийцей-зомби.

– Ты ошибаешься, – говорю я, протирая лицо тоником, нанесенным на ватный диск. – И склонна видеть только то, что хочешь.

Она не спорит, а чертенок, не удержавшись, добавляет со злой иронией:

«И старательно не замечать того, что следует».

Я наношу на лицо сыворотку и крем с защитой от солнца, пока Дубинина с любопытством наблюдает за мной, считая процедуру собственного умывания оконченной на чистке зубов.

Не знаю, как относиться к той информации, которую она мне только что поведала. Нестеров явно не выглядит ранимым и хрупким, каким Лерка усердно пытается представить его в моих глазах.

Марк вполне доволен своей жизнью, более того – считает себя ее хозяином. Он любит свою работу, не отвлекаясь от нее даже в свободное время. Финансово обеспечен настолько, чтобы ни в чем себе не отказывать. Всегда имеет в шаговой доступности Лауру, готовую исполнять его прихоти. И он точно не боится обжечься.

Наскоро я делаю гимнастику для лица и вакуум, чтобы не лишать себя ежедневных ритуалов. Ведь для того, чтобы привить себе полезную привычку, требуется около шестидесяти дней без пропусков. Зато чтобы от нее избавиться – достаточно пару раз поддаться лени.

Закинув на плечи влажные полотенца, мы возвращаемся в лагерь, над которым уже взошло солнце.

Сахаров расположился под тентом. Он готовит что-то на туристической печке с подсоединенным к ней ярко-красным газовым баллончиком. Пахнет вкусно, но в моем распорядке до завтрака запланирована йога, которой я и собираюсь заняться. К тому же подходить к Нику после того, как он меня продинамил, я не хочу. Пусть достаточно помучается чувством вины, потом явится сам, а пока Дубинина составит ему компанию.

Но, оказавшись на берегу, я замечаю Нестерова. Он снова без футболки и, приняв упор лежа, отжимается на песке. Можно было бы, конечно, подойти к нему и проверить Леркину глупую теорию о том, что он меня якобы боится, но я этого не делаю. Принимаюсь за йогу, выполняя несколько простых асан.

Море с утра спокойное. Утренний бриз не качает волны на его гладкой поверхности, и прибой не шумит, как обычно, а шепчет что-то еле слышимое. Чайки с криками режут поверхность голубого неба, выискивая съестное. Идеальная атмосфера для йоги, позволяющая растянуть мышцы, погрузиться в себя, ощутить состояние внутренней гармонии с окружающим миром. Я стараюсь дышать полной грудью, пропуская пахнущий солью воздух через себя.

Я заканчиваю комплекс упражнений и собираюсь вернуться в лагерь, бросив напоследок косой взгляд на Нестерова, чья зарядка оказалась значительно длиннее моей. Этот факт внезапно вызывает неудовольствие. Вроде бы между нами не было никакого соревнования, но то, что он посмел в чем-то меня превзойти, – раздражает, и приятного состояния гармонии внутри как не бывало.

Я хмуро желаю Лере и Нику, с удобством расположившимся под навесом с тарелками, приятного аппетита. Подхожу к плите, понимая, что понятия не имею, как ее вообще включать.

– Давай помогу, – вызывается сердобольная Дубинина, собираясь отставить тарелку с недоеденным омлетом, но Сахаров останавливает ее.

– Я сам помогу, родная, – улыбается он невесте. – Все равно я уже доел.

Я ополаскиваю водой сковороду и наливаю в нее немного оливкового масла, достаю из сумки-холодильника пару куриных яиц.

Пользуясь тем, что Лера сидит спиной к плите, Ник встает позади меня, гораздо ближе необходимого. Его руки будто бы вынужденно оказываются по обеим сторонам, а дыхание щекочет кожу на затылке, когда он показывает, как подключать газовый баллончик и зажигать на одной из конфорок сине-фиолетовый огонек.

– Прости, – почти неразличимо шепчет он, склоняясь к самому уху, а его грудь при этом касается моей спины.

– Спасибо, Ник, – нарочито громко отвечаю я, а холодный тон позволяет понять, что прощать я его не собираюсь, ибо у меня, вообще-то, есть гордость.

Он мог бы что-то сказать в свое оправдание, но в этот момент, судя по голосу, к лагерю приближается Нестеров, и Ник с печальным понимающим вздохом делает шаг назад, а потом возвращается к Лере.

Я разбиваю яйца в сковороду, затем оборачиваюсь и вижу, что Марк говорит по телефону. Надо же, у него что, у единственного здесь есть связь?

– …в любом случае я должен получить эту информацию первым, – резко говорит он собеседнику на том конце провода. – Что бы ни выявили аудиторы.

То ли из-за присутствия Нестерова и его приказного тона, то ли из-за непривычной обстановки, яйца я разбиваю неаккуратно. Чертыхнувшись по этому поводу, размешиваю их вилкой и добавляю соль. Тем временем Марк продолжает разговор:

– Что бы они ни выяснили, пусть дождутся моего возвращения. Никаких заявлений. Если боишься, что сольют, – напомни про договор о неразглашении.

С кем бы он ни говорил, я этому человеку не завидую. Голос у Нестерова безапелляционный и властный. Лично я терпеть не могу, когда со мной так разговаривают. Да, собственно говоря, никто и не смеет разговаривать со мной так.

– Я вернусь через пару дней и все решу, – резко заканчивает разговор Марк, а потом внезапно оказывается около меня. – М-м-м, вкусно пахнет, милая.

Нестеров шумно вдыхает аромат готовящейся еды и заглядывает в сковороду из-за моего плеча:

– А вот выглядит что-то так себе, – с усмешкой признает он. – Ты уверена, что это съедобно?

«Кажется, Милашечка, у Маркуши инстинкт самосохранения полностью отсутствует, – сочувственно качая головой с надетым на нее поварским колпаком, диагностирует чертенок. – Это же надо такое ляпнуть!»

– Съедобно, – ворчу я, поняв, что Нестеров не только, вопреки мнению Лерки, меня не боится, но и вообще живет по принципу «слабоумие и отвага». – И это называется «скрэмбл», вообще-то.

Кажется, в его жизненных принципах я не ошиблась, потому что в следующий момент, вооружившись вилкой, Марк зачерпывает мой скрэмбл прямо из сковороды. Потом, предварительно подув, пробует.

– Я не знаю, что такое скрэмбл, но оно явно пересолено, милая, – доверительно сообщает он и кладет вилку обратно на стол. – И вообще, по-моему, хрустеть на зубах это не должно.

Лера и Ник предпочитают не вмешиваться, а заметив, что я готова огреть Нестерова сковородой, Дубинина и вовсе, зачем-то заговорщически мне подмигивая, утаскивает жениха к ручью под предлогом мытья тарелок. Я прищуриваюсь:

– В любом случае, Нестеров, я готовлю не для тебя.

– Что ты, у меня и мысли не было, что ты планируешь меня отравить, – мягко отодвинув меня от плиты, Марк снимает сковороду с конфорки, где продолжает гудеть подпитываемый газовым баллончиком огонек.

С абсолютно невозмутимым выражением лица он отходит на несколько метров и вытряхивает содержимое сковороды прямо на песок, где к нему сразу же слетаются местные чайки, не избалованные подобными деликатесами.

– Ты в своем уме? – с шипением интересуюсь я, обретя дар речи, которого на миг лишилась от его наглости. – Ты что себе позволяешь?

Это он после проведенной в одной палатке ночи решил стереть между нами вообще все границы? Я киплю от злости от прямых намеков на мою кулинарную некомпетентность, а Нестеров как ни в чем не бывало командует:

– Помой помидоры, пожалуйста.

Он ополаскивает сковороду, протирает насухо бумажными полотенцами и снова наливает на дно масло. Затем ставит на огонь, ловко чистит и нарезает луковицу. Я открываю рот, чтобы сказать ему то, что думаю, но потом почему-то закрываю.

Обнаруживаю, что пара спелых красно-розовых томатов уже помыта и лежит на столе, будто бы специально для меня приготовленная. Но когда я тянусь за ними, Нестеров усугубляет ситуацию.

– Ты не могла бы чуть побыстрее?

Это становится последней каплей. Поводом для того, чтобы я, почти не раздумывая, с размаху швырнула один из помидоров прямо в Марка.

Я успеваю злорадно представить, как кожица спелого овоща треснет и он брызнет соком, ударив нахала в плечо, но в последний момент Нестеров каким-то чудом с ухмылочкой перехватывает красно-розовый снаряд.

– Премного благодарен, милая, – язвит он.

После этого я, не желая сдаваться, бросаю в него второй помидор, который он тоже ловит на лету, заставив меня засопеть от негодования и усесться на ящик, чтобы там мысленно крыть Марка самыми нелестными эпитетами.

«Гордость, предубеждение и помидоры», – зажав пальцами нос-рыльце, торжественно комментирует чертенок голосом киношной озвучки и исчезает с моего плеча, боясь попасть под горячую руку.

Зато Нестерова подобное совершенно не беспокоит, потому что он продолжает готовить с тем же вдохновением, с которым обычно рисует. Нарезанные томаты отправляются в раскаленную на огне сковороду вслед за луковицей.

– Может, порежешь зелень?

«Знаешь, Милашечка, я бы сейчас на твоем месте нож в руки не брал, – доверительным шепотом сообщает чертенок. – Я, конечно, в целом не против убийств, но нам придется куда-то девать труп, да и подходящее алиби придумать сложно».

– Я не твоя подчиненная, Нестеров, прекращай мне приказывать, – выдаю я наиболее цензурный ответ, который приходит в голову.

Он помешивает содержимое сковороды, и умопомрачительный запах распространяется вокруг еще сильнее.

– Не расценивай это как приказ, милая. Пусть это будет просьба вложить бесценную частичку твоего труда в общее благо нашего совместного завтрака.

Его тон слишком миролюбив, чтобы я могла развить из этого конфликт, но я все же не оставляю попыток:

– Когда просят, принято говорить «пожалуйста».

– Буду знать, – с усмешкой отзывается он. – Ты уже настроилась на то, чтобы поругаться, да?

Естественно. Но признаваться в этом Нестерову слишком глупо. Поэтому я встаю и отправляюсь кромсать ножом пучок уже вымытой зелени. Искоса поглядываю на то, как Марк разбивает четыре яйца над сковородой: одно об другое. Уверена, что при подобном способе результат будет еще хуже моего. Это немного успокаивает, и я интересуюсь:

– Почему твой телефон берет сигнал даже здесь?

– Обычный оператор здесь не ловит, но этот телефон – спутниковый. Я взял его специально, чтобы иметь возможность связываться со своим помощником. Если нужно кому-то позвонить, можешь взять.

И я вдруг понимаю, что звонить мне некому. Большая часть рекламодателей отсеялась после драки с Зориной, а контракты с оставшимися уже отработаны. У Березы достаточно друзей и без меня. Даже брат вряд ли ждет моего звонка.

– А интернет таким способом не работает? – интересуюсь я.

Яйца громко шкворчат на сковороде, и Марк выключает огонь. Он оборачивается и берет из моих рук дощечку с порезанной зеленью.

– Нет, милая, этот телефон предусмотрен только для того, чтобы звонить.

– Жалко, – пожимаю плечами я, заглядывая в сковороду.

И как назло, с яичницы-шакшуки, которую Нестеров в этот момент посыпает нарезанным укропом и кинзой, можно писать натюрморты, передавая яркий контраст жареных томатов с желтками и зеленью. А исходящий от нее аромат заставляет желудок недовольно заурчать.

Скрыв досаду, я снова усаживаюсь на ящик и признаюсь Нестерову:

– Я чаще общаюсь в соцсетях, чем звоню. А ты, вероятно, нет.

Он достает оставшиеся с вечера лепешки, ставит сковороду между нами и вручает мне вилку.

– У меня нет соцсетей, – отзывается Марк и садится напротив. – Всегда считал, что время можно тратить с большей пользой.

«Быть такого не может, – фыркает чертенок, жестикулируя вилкой. – Небось, просто следит за девочками вроде тебя с какого-нибудь тайного аккаунта вроде “Светлана маникюр” или “Лучшие натяжные потолки в Приморье”».

Это вряд ли. Антон тоже, хоть и имеет профили в соцсетях, появляется там крайне редко.

– Твои намеки на мою никчемность с каждым разом становятся все прозрачнее, – фыркаю я, не сдержавшись.

– Учусь, – усмехается Марк, накалывая на вилку кусочек лепешки и макая ее в один из желтков яичницы. – И, может, ты не заметила, но мы вполне можем сотрудничать.

Я пожимаю плечами.

– Ты почти все сделал сам, – следуя его примеру, я разрываю тонкую оболочку желтка наколотой на вилку лепешкой. – И вполне обошелся бы без моей помощи.

– В этом и суть. Каждый делает то, что может, а результат доставляет удовольствие обоим. И без твоей помощи мне наверняка было бы скучно. Приятного аппетита, милая.

Дальше мы молча едим, нарушая тишину лишь стуком столовых приборов. И каждый думает о своем. А я ловлю себя на мысли, что завтрака вкуснее у меня еще не было.