После ухода Сахарова мы с Марком остаемся вдвоем и атмосфера, которая только что была спокойной и расслабленной, вмиг становится тяжелой и давящей.

В полумраке и тишине страх перед Нестеровым возвращается с новой силой. Поднимается откуда-то изнутри, обвивает конечности противными липкими щупальцами, подогревая желание сбежать куда глаза глядят сию же секунду. Но слыша, что из палатки Леры и Ника раздается какой-то монотонный разговор, я усилием воли остаюсь на месте, понимая, что обещала Сахарову его дождаться, и надеясь на то, что Нестеров вскоре тоже отправится спать.

– Почему ты решила стать блогером? – неожиданно спрашивает Марк, нарушая тишину, и по его бодрому тону я понимаю, что спать он точно пока не собирается.

– Не знаю, – сердито пожимаю я плечами, потому что вопрос застает меня врасплох. – Не могу сказать, что я это решала. Просто вела активный блог в соцсетях, рассказывала обо всем подряд. Потом подвернулась возможность пройти курсы, и это как-то само собой получилось.

Нестеров снова берет в руки свою папку-планшетку, перемещается ближе к свету и принимается водить карандашом по бумаге.

– Но ты ведь могла выбрать какое-нибудь другое направление? Рассказывать не о городе, который почему-то недолюбливаешь, а о чем-то более близком?

– Тоже случайность. Я начинала как бьюти-блогер, но однажды красиво преподнесла в соцсетях информацию об открытии крупного спа-центра, возведенного «Архитеком», потом о строительстве элитного жилого комплекса на Снеговой Пади по их же просьбе. Это привело в оба проекта инвесторов, и сарафанное радио иногда приносит мне рекламу именно в этой области. Оказалось, что она гораздо прибыльней бьюти-сферы.

Карандаш Нестерова, порхающий над листом, на мгновение замирает, но вскоре продолжает свое незамысловатое движение, а сам он бесстрастным тоном констатирует:

– Интересный контингент подписан на твои соцсети, если подобная реклама работает. Я привык искать инвесторов иными способами и в других местах.

– Это Антон подметил, – с улыбкой отзываюсь я, не упуская возможности похвалить брата. – Он внимателен к мелочам и иногда умеет использовать в собственных целях что-то, что другие считают несущественным.

– У тебя с ним, видимо, очень хорошие отношения, – поднимает глаза от бумаги Нестеров и смотрит оценивающе, словно следит за моей реакцией, а когда я киваю, подтверждая его слова, добавляет: – Однако мы с Антоном Авериным вращаемся в одной сфере не первый год, и мое мнение о нем противоположное. Он слывет разгильдяем и лентяем. И, судя по всему, он – основная причина того, почему дела «Архитека» так плохи.

С чего он вообще это взял? Все у «Архитека» в порядке. Как и у Тоши. Злость мгновенно вспыхивает внутри, словно спичка. Я хмурю брови, непроизвольно сжимаю кулаки и выпаливаю:

– Твое мнение означает лишь то, что ты совсем его не знаешь. И рассуждаешь в первую очередь как завистливый конкурент.

– А во вторую? – хмыкает Нестеров, показывая, что мой выпад не произвел на него нужного впечатления.

– Как сплетник, который интересуется тем, что не имеет к нему никакого отношения.

– Ты права в единственном – мы с Авериным конкуренты. И моя работа обязывает меня знать о конкурентах гораздо больше, чем хотелось бы, – отвечает Марк с усмешкой, не затронувшей глаз.

Я недовольно скрещиваю руки на груди и фыркаю.

– Значит, я права и насчет сплетника.

– Вы с братом одинаково заносчивы. Даже странно, что я не заметил твоего сходства с Антоном, едва тебя встретил. Вы оба привыкли объяснять все вокруг завистью других, хотя завидовать на самом деле нечему. Разве что необоснованному самомнению размером с телевышку.

– Кто бы говорил, – хмыкаю я, нарочито высокомерно задирая вверх подбородок. – Твоя надменность и желание судить других ничуть не меньше, Нестеров.

Вдруг я замечаю, что стало очень тихо и голоса Сахарова и Дубининой из их палатки больше не слышны. Затихли кузнечики в траве. Лишь шумит прибой и негромко шуршит грифель карандаша, которым Марк продолжает водить по бумаге, но в один момент грифель ломается от слишком сильного нажима.

– Значит, ты признаешь, что у нас больше общего, чем ты думала, милая? – усмехается Нестеров.

Он закрепляет карандаш под зажимом на папке, захлопывает ее и устремляет взгляд на меня.

– Нет у нас ничего общего, – злюсь я, но не столько потому, что Нестеров смеет проводить между нами какие-то параллели, а скорее из-за того, что в этот момент по раздавшемуся из соседней палатки раскатистому храпу понимаю, что Сахаров не придет. Этот романтически настроенный гад предпочел уснуть рядом с невестой, плюнув на все свои обещания. – Вообще никаких точек соприкосновения. Ни единой. И раз уж и я, по-твоему, так плоха, не могу понять, зачем ты интересуешься моей жизнью и вообще снизошел до общения. Чего ты хочешь, Нестеров?

Я вскакиваю с коврика, понимая, что не желаю больше оставаться в его обществе, даже если Ник внезапно проснется и соизволит прийти, как обещал. Прав был чертенок, Марк – абьюзер и манипулятор, и играть в его игры я не собираюсь.

– Тебя, – хрипло и низко усмехается Нестеров, не сводя с меня ленивого оценивающего взгляда.

Я замираю на мгновение, словно загнанный в угол зверь, и сердце начинает колотиться в груди, словно сумасшедшее, а кровь стынет в жилах.

«Я предупреждал, – испуганно шепчет чертенок с плеча и добавляет, прежде чем снова исчезнуть: – Он, как и ты, привык получать то, что хочет. Надо было бежать, пока была возможность».

Еще один любитель проводить между нами параллели, будь он неладен. Злость пересиливает страх:

– Пошел ты, Нестеров. Хотеть не вредно, – выплевываю я, даже не глядя в его сторону.

Я ухожу в палатку, продолжая кипеть от злости. Достаю из сумки в тамбуре футболку и шорты, чтобы переодеться для сна, и только тогда замечаю, что один из замков саквояжа разошелся. Именно тот, в который я так беспечно положила бутылек с лекарством. И сейчас его там, разумеется, нет.

Я шепотом бранюсь. Кажется, спать мне в ближайшие три ночи не придется.

Треклятый Сахаров. Чертов Нестеров. Идиотская Дубинина, предложившая эту глупую идею с дурацким отдыхом!

Сопя от негодования, я ухожу в спальную комнату палатки, чтобы переодеться. Развязываю ремень, сбрасывая платье на коврик. Облачаюсь в футболку и короткие шорты. Потом возвращаюсь в тамбур, чтобы аккуратно сложить одежду и взять мягкий серый плед, чтобы укрыться ночью.

Замок тамбура не застегнут, и я вижу, как Нестеров тушит огонь в костре, отвечающий ему недовольным шипением и белым паром. Тороплюсь скрыться в спальне и закрыть молнию на дверце до того, как он придет в палатку, чтобы не продолжать во всех отношениях неприятный разговор, хотя и сомневаюсь, что ткань станет достаточной преградой, чтобы остановить Марка, если он пожелает это сделать.

Зачем он вообще завел эту тему? Зачем высказал мне свое мнение о Тоше, прекрасно зная, что оно мне не понравится и заденет за живое? К чему его последняя фраза? Чтобы в очередной раз вывести из себя и спровоцировать?

Как всегда, общение с Марком вызывает больше вопросов, чем ответов, а чертенок, который иногда объясняет мне его поведение, почему-то трусливо предпочитает не появляться. Погасив фонарик, я ложусь на мягкий туристический коврик, хотя и понимаю, что уснуть без таблеток вряд ли смогу.

Я слышу шелест шагов Марка, негромкий звук замка-молнии, закрывающего дверь в тамбур. Поверхность коврика подо мной внезапно становится неудобной, и я поддаюсь внезапно возникшему желанию ворочаться в тщетной попытке устроиться получше. То скидываю с себя плед, то укрываюсь им снова. Чувствую себя дурацкой принцессой на горошине, что не могла уснуть на двадцати тюфяках.

Но я перестаю ерзать и вертеться, когда высокий темный силуэт Нестерова замирает в освещенном оставшимся фонарем дверном проеме. Он вычерчен контурным светом так четко, словно нарисован графитом на ткани дверцы. Закрытой дверцы. И наведываться ко мне Марк вроде бы не собирается. Но слишком явно эта картинка напоминает другую такую же, навсегда отпечатавшуюся в памяти, словно след от удара отбойного молота. Тот же желтый контурный свет. Точно такой же темный силуэт и дверной проем. Такая же ночь и такая же я – испуганная, маленькая, уязвимая.

Еще и таблетки потеряны – единственное, что могло бы мне помочь.

Головой понимаю, что та ситуация никогда не повторится. Что я в силах дать отпор. Что Нестеров вряд ли решит причинить мне вред. Но предательский организм реагирует рефлекторно, как у собаки Павлова на звон колокольчика.

Я сажусь, обхватывая руками голову в последней попытке вытрясти оттуда мысли, которые не приведут ни к чему хорошему. Тщетно. Картинки прошлого перед глазами слишком яркие. Кровь мгновенно леденеет в жилах, холодный пот выступает на спине и груди, заставив меня покрыться мурашками, а тонкую ткань футболки – прилипнуть к телу. В легких застывает воздух, а в горле – крик. Я не могу издать ни звука, слыша лишь собственное сердцебиение, пульс, бьющий в висках, словно тяжелые удары барабана. Гулкие и болезненные.

Время останавливается. Перед глазами бестолково мельтешат разноцветные мошки. Абсолютно иррациональная паника полностью подчиняет себе, волочет в гудящую непроглядную бездну, разверзшуюся прямо передо мной на расстоянии шага. Темнота тянет меня, словно магнит, и, поддавшись ей, я падаю в пропасть.

Вместо крика из горла вырывается сдавленный хрип, но я все так же не в силах пошевелиться. Желудок стянуло в тугой узел, а грудь сдавило так, будто на ней не футболка, а стальные тиски.

– Милана, – голос Нестерова и резкий звук открываемой молнии замка на двери долетают откуда-то издалека, приглушенные настолько, что я едва разбираю собственное имя.

Только Марка сейчас не хватало. Ведь именно его я и боюсь. Это его появление спровоцировало приступ намного сильнее множества предыдущих. И все же я пытаюсь сконцентрироваться на нечетких линиях его лица. Ничего не выходит, контуры все такие же расплывчатые и неровные.

– Милана, – снова окликает он, громко и четко, без малейшего волнения в голосе. – Посмотри на меня.

А разве я не пытаюсь? Чувствую, как Марк приподнимает меня с коврика, а его горячие пальцы сжимают мое запястье, прощупывая пульс.

Бесполезно. Ни его присутствие, ни советы не помогут. Тоша уже пробовал, когда во время одного из первых приступов оказался рядом, но все тщетно. Нужны таблетки. Или время, чтобы паника и отчаяние, затопившие всю меня изнутри, словно липкая густая смола, прошли сами собой.

Я зажмуриваюсь в надежде, что вальс разноцветных пятен перед глазами прекратится, но под закрытыми веками они начинают кружиться с удвоенной силой. Из груди вырывается слабый болезненный стон. Не припомню, когда мне было так плохо последний раз. Где-то внутри плещется горечь, будто кислота, разъедающая внутренности. Воздуха не хватает. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Смотри на меня, – размеренно повторяет команду Марк своим пронизывающим голосом.

Не отпуская запястья, он касается пальцами моего подбородка, поворачивая лицом к себе, заставляя подчиниться. Усилием воли я открываю глаза. Слышу, как он произносит все так же спокойно:

– Дыши, милая. Вдох, выдох. Вдох, выдох…

Я честно пытаюсь, но кислорода катастрофически не хватает. Я в невесомости, будто глупый космонавт, что вышел с орбитальной станции в открытый космос, забыв скафандр. Мышцы понемногу расслабляются.

– Вдох, выдох, – глухо продолжает Нестеров, и воздух медленно заполняет легкие.

Картинка перед глазами постепенно начинает проясняться. Сознание вычленяет какие-то обрывки: подрагивающий свет кемпингового фонарика, прикрепленного к куполу тамбура, изумрудно-зеленые глаза Нестерова, склонившегося надо мной, и пряди темных волос, ниспадающие на его загорелый лоб. Движения губ, когда он повторяет «вдох-выдох». Яркий аромат бергамота. Колышущуюся от легкого ветерка ткань палатки.

Паника уходит, уступая место слабости. Я всматриваюсь в лицо Марка и не нахожу в нем никаких признаков беспокойства. Либо он мастер самообладания, либо просто хладнокровен, как японские самураи.

– Ты как? – бархатным, успокаивающим голосом спрашивает Нестеров, поняв, что мой взгляд стал осмысленным, пульс перестал напоминать автоматную очередь, а дыхание из прерывистого и хриплого стало почти таким же ровным, как у него.

Это показное проявление вежливости ожидаемо вызывает раздражение. Ему ли не все равно? Да если бы не он, приступа вообще не случилось бы.

– Вот только не надо меня жалеть. Я просто потеряла свои таблетки, – ворчу я.

– И не собирался, – произносит Марк невозмутимо и опускается рядом на коврик, осторожно перекладывая мою голову с собственных коленей на грудь. – От панических атак еще никто не умирал.

Лишь в этот момент замечаю, что на нем снова нет футболки и одет он в одни свободные шорты из тонкой плащевки. Моя щека касается горячей кожи на его вздымающейся в такт дыханию груди, и я замираю, пытаясь понять собственные противоречивые чувства.

– Ты собирался спать в тамбуре, – голос предает меня, становясь внезапно высоким и ломким, как у девочки-подростка, снова возвращая меня в «дерьмовый период» школьных лет, который я столь старательно пыталась забыть.

– Передумал, – Марк укрывает пледом нас обоих по пояс. – Во-первых, оказалось, что там неудобно. А во-вторых, подстраиваясь ко мне по ритму дыхания, ты уснешь без всяких таблеток.

Я фыркаю от его самонадеянности. Что бы он, заботливо выращенный в счастливой и полной семье, словно тепличный цветочек, вообще понимал в панических атаках. В том, что творится в моей голове, даже мой выдуманный собеседник на левом плече не всегда может разобраться.

Одну руку Марк закидывает за голову, зато пальцы второй, притягивающей меня к его телу, беззастенчиво пробираются под мою футболку и, легко касаясь самыми кончиками, начинают вырисовывать на пояснице незатейливые узоры, отчего у меня по коже прокатывается волна электрических мурашек, а дыхание перехватывает, что лишает меня возможности сказать что-то в ответ на его наглость.

Я нервно сглатываю, ощутив внутри волну непривычной нежности и смущения. Незнакомого чувства, кажущегося зеркальным отражением только что отступившей панической атаки. От него точно так же взрывается пульс, кипит кровь, а дыхание обрывается на полувздохе. Отличие лишь в том, что эти ощущения невыразимо приятные, трепетные, томительные, заставляющие мечтать о продолжении.

– Спи, милая, – ласково шепчет Нестеров и, притянув меня поближе к себе, легко касается губами моей скулы, прямо сквозь прядь волос, заставив меня утонуть в волне плохо скрываемых противоречивых эмоций.

После этого моя голова снова оказывается на теплом плече Марка. Его пахнущее горькой мятой дыхание до сих пор обжигает кожу. Подушечки пальцев Нестерова снова возвращаются к странному танцу на моей пояснице.

Я же смотрю в полумрак широко раскрытыми глазами, пытаясь понять собственные чувства, дать им какую-то объективную оценку, признаться самой себе, что мне приятны его прикосновения. Настолько приятны, что я не только не хочу, чтобы он останавливался, но и желаю большего.

Я ловлю себя на мысли, что надеюсь узнать, каково это, поцеловать его по-настоящему. Я ведь никогда еще и ни с кем не ощущала такого безумного притяжения. Такого, от которого по венам разливается горячий золотой огонь. И это пугает.

Его пальцы сначала замедляются, а потом останавливаются. Теперь широкая ладонь Нестерова просто лежит на моей пояснице, а дыхание мерное и ровное. Он спит, спокойно и безмятежно, словно мальчишка: одна рука за головой, другая все еще прижимает меня, нога согнута в колене, а крепкая широкая грудь плавно поднимается и опускается. Марк не боится ни меня, ни собственных чувств, какими бы они ни были. Я ему немного завидую.

Я осторожно приподнимаюсь на локте, чтобы не разбудить, и всматриваюсь в лицо Нестерова сквозь полумрак. С любопытством разглядываю мужественный точеный профиль. Дело в том, что я никогда не засыпала с мужчинами, не оставалась на ночь после близости с ними и сама не приглашала к себе.

Совместный сон почему-то всегда казался мне признаком того уровня доверия, до которого не дотягивали отношения ни с одним из моих кавалеров. Чем-то гораздо более интимным, чем секс. И вот парадокс – рядом со мной нежданно-негаданно спит тот, кого я привыкла считать почти врагом.

Исключительно в исследовательских целях я робко касаюсь кончиком указательного пальца его губ. Хочу узнать, такие ли они жесткие, как кажется на первый взгляд, или нет. Оказывается, они мягкие и нежные, особенно нижняя. Я очерчиваю равномерно покрытый колючей щетиной подбородок, веду вниз по шее, ощущая, как бьется под пальцами его пульс. Обвожу выпуклые ключицы и ямку яремной впадины, касаюсь груди с твердыми выпуклыми сосками. Кожа Нестерова приятная на ощупь, упругая, гладкая и горячая.

Будучи уверенной в том, что Нестеров спит, я не испытываю ни стеснения, ни неловкости. Лишь любопытство, подогреваемое тянущим огоньком внизу живота. Но когда я обрисовываю пальцами рельеф косых мышц пресса, следующий выдох Нестерова становится тяжелым и неожиданно рваным.

Испуганно возвращаю голову на его плечо и пытаюсь привести собственное дыхание в норму. Я лежу и гадаю, действительно ли Марк почувствовал, как я касаюсь его, или ему просто что-то приснилось. Кажется, все же второе, потому что он просто сильнее притягивает меня к себе, не просыпаясь.

Не представляю, как бы я объяснила свой необдуманный поступок, если бы Нестеров внезапно открыл глаза. Усмехаюсь. Вряд ли он поверил бы в мой чисто исследовательский интерес.

Вскоре, вопреки всему, я засыпаю под приглушенный шум волн, долетающий до палатки, и мерное дыхание мужчины, спящего рядом.