Нестеров, видимо, отлично знает, как решать загадку про волка, козу и капусту, потому что оказаться в одной лодке с Сахаровым мне так и не суждено.

С тех пор, как все необходимые коробки, пакеты и чехлы перенесены с яхты на берег, а капитан, пообещав вернуться за нами через три дня, отбыл восвояси, мужчины увлеченно занялись работой по обустройству места нашего отдыха.

Дубинина сначала суетилась вокруг, пытаясь помочь. Но ее энтузиазм значительно поубавился, когда она чуть было не отдавила Никите ногу одним из ящиков. После этого, заверив в том, что она уже и так очень помогла, Марк отправил Лерку отдыхать вместе со мной.

Теперь мы вдвоем сидим на рассохшемся поваленном дереве, прислонившись спиной к нагретым солнцем камням. Между нами пластиковая коробочка с крупной клубникой, и, вытянув босые ноги на горячем песке, мы наслаждаемся сладкими ягодами и открывшимся перед нами зрелищем.

«Можно вечно смотреть на огонь, воду и на то, как другие работают», – с наслаждением выдает чертенок, любующийся за компанию с нами.

И он, безусловно, прав.

Глазеть на то, как Нестеров и Сахаров, подобно первобытным людям, трудятся, обустраивая быт, довольно интересно. На берегу имеется лишь закопченное кострище из составленных один к одному крупных камней, да поваленный ствол дерева, на котором мы и расположились. Все остальное, необходимое для комфорта, предстоит воссоздать из ничего. Точнее, из того, что мы предусмотрительно привезли с собой.

Поскольку я вижу подобное впервые, процесс завораживает, и, не забывая лакомиться сочными розово-красными ягодами, я наблюдаю за установкой каркасов и натяжением тентов и строп.

«Ну-ну, скажи еще, что это вовсе не потому, что они оба сняли футболки из-за жары», – хмыкает чертенок, обмахиваясь огромным веером, разрисованным журавликами на азиатский манер.

Ну это, пожалуй, тоже.

Сахаров без футболки оказывается худым, но жилистым. Его молочно-белая кожа будто бы светится на солнце, почти на глазах краснея от загара. Ник то и дело ерошит волосы, хмурится, поглядывая в инструкцию по сборке палатки, и стирает со лба выступившие капельки пота, а его мускулы красиво выступают на руках, когда он с силой натягивает стропы или поднимает тяжелые ящики.

Нестеров, в противовес другу, широкоплеч и мускулист, но это я успела заметить еще в лодке. Однако и от дополнительной демонстрации не отказываюсь. Телосложение Марка крепкое и спортивное. Широкий торс красиво контрастирует с узкими бедрами, а закатанные до колена джинсы подчеркивают выпуклые мышцы икр. И кожа у него ровного бронзового оттенка, как на античных статуях.

Оба, будто бы специально, то и дело дефилируют перед нами, заставляя сравнивать их друг с другом. Я и без того знаю, что оба хороши. Вот только первый – несвободен, а второй – опасен.

Через час на берегу возвышаются две темно-зеленые кемпинговые палатки купольного типа. Обе люксовые, из качественного и прочного материала, это понятно с первого взгляда. У обеих просторные тамбуры, сетки на окошках для вентиляции и плотный съемный пол с самонадувающимися туристическими ковриками. Все прекрасно. Кроме одного.

– Палатки только две? – спрашиваю, мысленно и без того осознавая этот безрадостный факт как данность и судорожно пытаясь придумать выход из сложившейся ситуации.

Лерка беспечно подставляет солнцу веснушчатые щеки, выкидывая хвостик от съеденной клубники в траву за камнями:

– Так удобнее. К тому же, поверь на слово, ночевать в палатке одной – то еще удовольствие.

Ей, конечно, удобнее. Она-то планирует ночевать в одной палатке с Сахаровым и вряд ли пожелает уступить мне свое место.

Тревожная психика тут же любезно напоминает о мистической гибели группы Дятлова и прочих жутких историях, о существовании которых в собственном сознании я и не подозревала.

«Да уж, Милашечка, о таких вещах следовало думать на берегу, а не тогда, когда ты оказалась на необитаемом острове с перспективой провести три ночи бок о бок с Нестеровым», – кривится чертенок, у которого эта новость ожидаемо не вызывает восторга.

Но Марк, несомненно тоже услышавший последнюю Лерину реплику, отвечает за меня:

– Лягу в тамбуре, – произносит он, а потом добавляет, сверкнув белозубой улыбкой: – Я не меньше твоего переживаю, милая. Вдруг ты первая решишь ко мне приставать.

Лера и Нестеров смеются, Ник улыбается, а мне что-то не до смеха. С другой стороны, одной тоже было бы страшно. Дурацкий замкнутый круг.

– Не стоит выдавать желаемое за действительное. Скорее начнется шторм, чем я решусь на подобное.

Перед тем, как ехать, я специально проверила прогноз погоды – солнце будет печь всю неделю, а дождь обещают лишь на следующей.

Нестеров демонстративно поднимает глаза к безоблачному небу и усмехается, придерживая тент между палатками, чтобы Сахаров мог его закрепить.

– Кто знает, – усмехается Марк, но, кажется, и сам не верит в то, что подобное возможно.

Когда под натянутым тентом образуется тень, мы с Леркой перебираемся туда, захватив с собой коробочку с остатками ягод, и усаживаемся на предусмотрительно расстеленных ковриках.

– Может, мне приготовить что-нибудь на ужин? – интересуется Дубинина. – Только надо развести огонь.

– Разведем, Леруся, – успокаивает ее Никита и, роясь в одной из сумок-холодильников, звякает составленными в ней бутылками со спиртным. – Но сначала я бы выпил холодного пива. Марк, ты как?

Нестеров кивает, усаживаясь на коврик рядом со мной. В ожидании, пока Ник подаст ему пиво, Марк тянется за клубникой через меня, и я ощущаю жар от его кожи, пахнущей невыразимо притягательно. Затаив дыхание наблюдаю, как он откусывает от ягоды половину и слизывает с губ сладковатый сок.

Я отвлекаюсь, лишь когда Сахаров спрашивает:

– Может, шампанского, девочки?

– Я бы выпила, – поднимает руку Лера. – Особенно если оно тоже из холодильника.

Я раздумываю над тем, стоит ли пить на такой жаре, но, вытащив из сумки-холодильника бутылку с пивом для Марка, Ник достает еще одну – темно-зеленую, которая тут же запотевает от резкого перепада температуры. Тяжелые капли конденсата заманчиво скользят по высокому горлышку, и я капитулирую.

– Я взяла с собой бокалы, чтобы не пить из пластиковых стаканчиков, – хвастается Лера и встает, чтобы отправиться за ними в тамбур одной из палаток.

Марк доедает клубнику и ловко открывает пивную бутылку, ударив краешком металлической крышки по углу темно-синего туристического ящика, стоящего позади. С нескрываемым наслаждением отпивает несколько больших глотков. Засмотревшись на то, как при глотании скользит вверх-вниз его кадык, я поддеваю его, не скрывая легкого ехидства:

– Запивать клубнику пивом – это вообще законно?

Нестеров задумывается на миг, видимо пытаясь решить, стоит ли ему реагировать на колкость ответной шпилькой, а потом переводит на меня взгляд:

– Вполне. Особенно светлым. Иногда вещи, кажущиеся абсолютно несочетаемыми на первый взгляд, в действительности отлично дополняют друг друга.

Озорная искорка, на мгновение мелькнувшая в зелени его прищуренных от солнца глаз, говорит о том, что сказанное имеет подтекст. Некий двойной смысл, касающийся меня и его. И Марк усугубляет положение, предложив:

– Хочешь?

Он протягивает бутылку, чтобы я могла убедиться в его правоте, а я почему-то смущаюсь, представив, что коснусь губами стеклянного горлышка, которого только что касался он. Японцы называют это «косвенным поцелуем». К лицу внезапно приливает жар, и я качаю головой, оказываясь от перспективы целовать Нестерова даже таким образом.

Ситуацию спасают вернувшаяся с бокалами Лерка и Сахаров, шумно открывший шампанское. Оно с шипением стекает белой пеной, капающей на горячий сухой песок.

– Давайте выпьем за начало приятного отдыха, – торжественно провозглашает Дубинина, подставляя бокалы к пенящемуся горлышку, пока золотистое содержимое бутылки заполняет прозрачный хрусталь. – За то, чтобы мы успели загореть, отдохнуть и набраться сил для новых свершений!

С загадочной полуулыбкой я беру протянутый бокал за тонкую ножку. Касаюсь краешком полного фужера Лерки. Мужчины присоединяются к тосту с глуховатым звоном пивных бутылок.

Марк негромко усмехается, а потом легко и неожиданно возвращает мне недавнюю колкость:

– Я бы не налегал на шампанское, милая, чтобы это не закончилось как в прошлый раз.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не подавиться шипучим напитком от подобной наглости. И вообще оттого, что Нестеров смеет упоминать о том вечере. Смеет так дерзко выводить меня из равновесия одной фразой, оставшейся загадкой для всех присутствующих, кроме нас двоих. Так, словно между нами есть некая крайне интригующая и пикантная тайна.

Мысленно чертыхаюсь, и от этого на левом плече снова возникает мой невидимый собеседник в солнечных очках и плавках «Версаче».

«Так она же действительно есть, Милашечка, – злорадно хихикает он, разводя руками. – И такая пикантная. Но ты была права, ему ни капли не стыдно».

– Не надейся, – отвечаю я Нестерову с елейной улыбкой, хотя внутри все бурлит от гнева настолько, что хочется загнуть что-нибудь неподобающе нецензурное.

И все же незаданный вопрос о том, чем же закончился этот таинственный «прошлый раз», повисает в воздухе. Делаю пару больших глотков шампанского, пытаясь привести потревоженные чувства в норму.

«Так здорово, когда кто-то для разнообразия смущает тебя, Милашечка, – умиляется чертенок. – И то, что этим кем-то раз за разом становится именно Маркуша, наводит меня на определенные выводы».

– Пойду прогуляюсь вдоль берега, – заявляю я и, пока никто из присутствующих не навязался составить компанию, резко встаю и надеваю шляпку.

Я успеваю заметить, что уголки губ Нестерова дрогнули в подобии улыбки. Он знает, что вывел меня из себя, сделал это умышленно и, кажется, вполне доволен собой. Это злит еще больше.

Едва отойдя от лагеря, я срываюсь и шиплю на чертенка:

– Держи свои выводы при себе, понял?

«А чего ты так кипятишься-то? – недоумевает он. – Между прочим, я предупреждал, что тебе не стоит ехать, так что теперь – пожинай плоды собственного безрассудства и самонадеянности».

– Значит, твои предупреждения оказались недостаточно убедительны, – я отпиваю из бокала, предусмотрительно взятого с собой. – Понятия не имею, чего Нестеров добивается, но в любом случае не собираюсь ему уступать.

«Разберись для начала с тем, чего хочешь сама, дорогуша, – советует чертенок, до того потешно шевеля носом-рыльцем, что я не могу на него обижаться. – И если тебе хочется заполучить Сахарова – действуй, а не отвлекайся на Нестерова. Что с тобой происходит? Я тебя не узнаю!»

Если бы я знала ответ на этот вопрос. Само присутствие Марка рядом вызывает замешательство и смятение. Заставляет заливаться краской, ускоряет сердцебиение, сбивает с толку. В голове, словно разноцветные бабочки, запертые в трехлитровой банке, мечутся противоречивые мысли. Все еще боюсь его. Все еще интуитивно хочу избегать. Вроде бы.

– Сама себя не узнаю рядом с ним, – признаюсь я, чувствуя, как приятно мелкий песок щекочет босые ноги во время ходьбы, а ветер развевает полы легкого платья, позволяя ткани ласкать кожу. – И мне это не нравится. Я привыкла сама вгонять всех в краску и смятение, а не наоборот, и сейчас ощущаю себя не в своей тарелке.

После признания собственной растерянности становится немного легче. Сажусь прямо на песок. В метре от меня волны одна за одной с пеной лижут берег и с шелестом отступают обратно, оставляя на темной от воды суше осколки ракушек и обрывки изумрудных водорослей. Так же отступает и моя злость, оставляя за собой замешательство и беспокойство, успевшие закрасться в душу и никак не желающие оттуда уходить.

«Понимаешь ведь, что Нестеров не тот, с кем стоит меряться силой? Не тот, кому стоит бросать вызов? К нему ведь применимы всякие модные словечки вроде “абьюзер”, “газлайтер” и “манипулятор”?» – осторожно спрашивает чертенок.

Он пустым взглядом смотрит на морскую гладь вместе со мной. И я рада, что он рядом и помогает разложить собственные мысли по полочкам, предостерегает и дает свои несуразные и очевидные советы.

– Понимаю, – тихо отвечаю я.

А чертенок тем временем продолжает с непривычной для него серьезностью:

«Помимо того, что Нестеров старше, он сильнее, опытнее и умнее тебя, Милашечка. Он видит тебя насквозь и просчитывает все ходы наперед. Он – взрослый мужчина, а не мальчик, которых ты привыкла менять как перчатки. Он, в свою очередь, меняет как перчатки таких, как ты».

Вытягиваю ноги вперед, позволяя морской воде касаться кончиков пальцев. Солнце все еще висит высоко над горизонтом и слепит глаза, но чем ближе к вечеру, тем прохладнее становится вокруг.

– Звучит устрашающе, – фыркаю я, закатывая глаза. – Но, во-первых, я и сама, как оказалось, тот еще абьюзер, а во-вторых, я и без того не собираюсь играть в его игры. Ты прав, сконцентрируюсь на Никите, используя эти три дня для того, чтобы его очаровать…

«Ты не поняла, дорогуша, – со вздохом обрывает мои размышления собеседник и предостерегает: – Такого, как он, ни приручить, ни приструнить не получится. Если Нестеров захочет, тебе придется не просто играть в его игры, но и делать это исключительно по его правилам».

Я допиваю шампанское и ставлю бокал рядом. Поверхность слишком неровная, чтобы он удержался в вертикальном положении, поэтому он заваливается на бок. Глубоко вдыхаю пахнущий солью и водорослями горячий воздух.

– Вообще-то, я и пытаться не собиралась. Но ты меня недооцениваешь. Знаешь ведь, что я никогда не играю по правилам.

Он лишь вздыхает в ответ, качает украшенной изогнутыми рожками головой и снисходительно цыкает.

Выпитое шампанское и шелест морских волн успокаивают. Разговоры из лагеря не доносятся сюда, и вокруг царят тишина и умиротворение, лишь в траве у скал монотонно стрекочут кузнечики да шелестит молодая листва. От палаток в небо поднимается белый дымок костра, кажется там готовят что-то на ужин.

Какое-то время я сижу на песке, всматриваясь в морской простор и расплывающуюся вдали полосу горизонта. Задумчиво разглядываю скалистые острова архипелага. Нужно вернуть себе прежнюю невозмутимость и беспринципность, цинизм и дерзость. Снова стать собой. А я, если ставлю перед собой цели, добиваюсь их во что бы то ни стало.

Я теряю счет времени, погруженная в собственные раздумья, когда замечаю приближающийся со стороны лагеря мужской силуэт и удивляюсь, узнав в нем Никиту. Он улыбается.

– Твоя прогулка затянулась. Все в порядке?

– Конечно, – беспечно отзываюсь я. – Просто наслаждалась красивым видом.

Он садится на песок рядом. Сейчас на Никите белая майка, но рельеф мышц прекрасно заметен и сквозь нее.

– Ты гораздо красивее вида, Лана, – произносит он негромко. – Расскажешь, что между тобой и Марком?

– Ничего такого, что я хотела бы обсуждать.

Я понимаю, что Сахаров не в том положении, чтобы требовать от меня ответа, и пользуюсь возможностью не рассказывать о том, что между мной и Марком… ничего. Пусть поревнует – ему полезно. Но Ник не собирается сдаваться:

– Он тебе нравится?

– Нет, – отвечаю я честно и вздрагиваю от того, как рука Никиты, будто случайно, касается моей.

Замираю на мгновение, чувствуя, как учащается сердцебиение. Его пальцы с нежностью скользят по моей усыпанной песчинками ладони, и внутри расцветает приятное удовлетворение от мысли о том, что Сахаров – мой.

– «Никогда я не был на Босфоре, ты меня не спрашивай о нем. Я в твоих глазах увидел море, полыхающее голубым огнем»[8], – цитирует Есенина Ник, и его любовь к поэзии кажется ужасно романтичной. – Ты словно приворожила меня, Лана. Я понимаю, что поступаю нечестно по отношению к Лере, но не могу совладать с собственными чувствами. Ни на секунду не могу перестать думать о тебе.

Его долгожданное признание льстит самолюбию и кружит голову. Я ничего не говорю, но вместо ответа мои пальцы переплетаются с его. Кожа Ника влажная и прохладная, по ней перекатываются мелкие белые песчинки.

Повернувшись друг к другу, мы встречаемся взглядами. Мой силуэт отражается в расширенных зрачках. Опустив глаза, будто смутившись, Ник смотрит на мои предусмотрительно приоткрытые губы, и я закусываю нижнюю, понимая, что он готов поцеловать меня. Только не здесь, не сейчас, когда Лера и Марк совсем рядом. Шепотом, словно нас кто-то может услышать, Ник предлагает:

– Давай встретимся вечером, когда все уснут?

– Подумаю над твоим предложением, – кокетничаю я, заранее зная, что с удовольствием соглашусь. – Посмотрю на твое поведение.

– Сделаем вид, что просто засиделись допоздна, чтобы не вызвать ни у кого подозрений.

Досадно, что мнения Дубининой и Нестерова его все же волнуют. Видимо, наши отношения должны стать более близкими, чтобы он наконец определился и необходимость прятаться от других отпала.

– Идем, – я поднимаю с песка пустой бокал. Нельзя, чтобы разговор слишком затянулся. – Нам пора.

На этом этапе ему должно быть меня мало, а времени, проведенного вместе, – катастрофически недостаточно. И по разочарованному лицу Никиты я вижу, что манипуляция удалась. Но чувствую, что условная договоренность встретиться ночью греет душу нам обоим, словно маленькая искорка, тлеющая внутри. Достаточно будет легкого дуновения ветерка, чтобы она разгорелась в настоящее пламя.

Сахаров первым ловко поднимается с песка и подает руку, чтобы мне помочь. В этом прелесть его типажа: он сделает так, как я скажу, подчинится, даже если ему что-то не нравится. Уступит. Сделает все по-моему. Идеально.

Снова вкладывая пальцы в его ладонь, я чувствую приятное покалывание на коже. А судя по тому, что он не сразу и с явным сожалением отпускает руку, сегодня меня ждет очень приятный вечер.

Ощущение собственного превосходства и маленькой, но победы распирает изнутри, как гелий в воздушном шарике. А то, что теперь у нас с Никитой есть тайна, недоступная Нестерову и Дубининой, заставляет испытывать странное счастье, граничащее со злорадством.

К лагерю мы подходим молча. Солнце стало желто-оранжевым, как яркий яичный желток, и зависло над горизонтом, почти окунувшись в море. Резко похолодало, но пока не настолько, чтобы замерзнуть, и отсутствие дневной жары дарит долгожданное облегчение.

– Успела проголодаться, Лана? – добродушно поддевает Дубинина, хлопочущая у костра.

Хозяйственная Лерка уже успела нарезать овощи, а в котелке над огнем булькает что-то, распространяющее соблазнительный аромат рыбы и специй. Рядом на решетке подогревается до хруста круглая лепешка-лаваш.

– До того момента, как пришла сюда, я об этом не догадывалась, – усмехаюсь я.

Никита садится ближе к костру, пока Лера увлеченно помешивает содержимое котелка.

Еще только начинает смеркаться, а под куполом тента уже загорелась пара больших кемпинговых фонарей, работающих на солнечных батареях. Под одним из них я замечаю Нестерова, который снова что-то чертит на листе. Переворачивает его то так, то эдак, потом стирает не угодившие чем-то линии, рисует новые.

– Это хорошо, – удовлетворенно бормочет Дубинина, рукой разгоняя над котелком белый пар. – Скоро будем ужинать.

Кажется, все время, пока меня не было, она продолжала пить оставшееся шампанское, потому что язык у нее слегка заплетается. Прекрасно. Значит, спать она отправится первой.

Солнце нырнуло в воду почти наполовину, раскрасив часть неба в розово-красные оттенки. Скоро стемнеет. Я сажусь у огня рядом с Лерой и Ником.

– Что на ужин? – интересуюсь я.

– Овощи, уха и лепешки, – отвечает Дубинина и пробует ложкой варево. – Кажется, готово.

При этих словах Марк откладывает рисунки и помогает Лере разлить уху по тарелкам. Я напрягаюсь в его присутствии, но он, к счастью, больше не пытается меня поддеть.

День был длинным, и, когда на остров опускается темнота, мы просто с удовольствием едим уху, хрустим свежими овощами и зеленью, отрываем куски от горячих свежих лепешек.

Тишину нарушает стук ложек о тарелки, мерный хруст, шум прибоя и трескотня вездесущих кузнечиков. В воздухе витает стойкое ощущение наконец начавшегося лета, сухого и теплого.

У таких вечеров есть своя магия. Они полны спокойствия и умиротворения, отчего в душе селится вера, что все и всегда будет хорошо и все получится. Мой план кажется мне самой идеальным.

– Что-то я устала, – первой зевает Дубинина. – А завтра хочу встать пораньше, чтобы выйти в море на сапах, пока вода спокойная.

– Доброй ночи, – киваю я с улыбкой, стараясь, чтобы она вышла не слишком плотоядной.

Лера тоже желает приятных сновидений, не подозревая о том, что спать я не собираюсь. А потом просит Сахарова:

– Проводишь меня, Ник?

– Минутку, родная, – отзывается тот и добавляет: – Сейчас, только пиво допью.

Она уходит, оставив посуду на импровизированном столе, а Ник с Марком еще какое-то время разговаривают. Потом со звоном соприкасаются полупустыми бутылками.

Нестеров вечером подозрительно молчалив и задумчив. Может, считает, что я на него обиделась? Но что бы он ни думал, мне, в общем-то, все равно.

Ник залпом допивает все, что осталось в его бутылке. Жмурится, словно пил не пиво, а горькое лекарство, и вытирает рот тыльной стороной ладони, исподтишка глядя на меня.

Я ловлю его взгляд, давая обещание, что дождусь, и он медленно опускает светлые ресницы в знак согласия, прежде чем уйти вслед за Лерой.