Вернувшись из Барселоны, усталый и увенчанный новыми лаврами, он нашел свои дела в Мадриде в полном порядке. Королевская типография под руководством Агустина издала «Капричос» большим тиражом и уже готовила следующий тираж. Папку с офортами можно было купить в каждом крупном городе Испании. В столице они продавались в семи книжных и художественных лавках.

Франсиско время от времени заходил в книжную лавку Дуран и интересовался отзывами покупателей о «Капричос». Владелица лавки, красавица сеньора Фелипа Дуран, всегда была рада его визитам и охотно, с приветливой улыбкой удовлетворяла его любопытство. Посмотреть офорты приходило множество людей, главным образом иностранцы, и торговля шла весьма успешно, несмотря на высокую цену. Гойя скоро заметил, что донья Фелипа втайне удивляется этому; сама она не разделяла всеобщего восторга по поводу «Капричос».

– Какие у вас странные фантазии, дон Франсиско! – заявляла она, кокетливо качая головой.

Он добродушно улыбался в ответ, глядя на нее с нескрываемой симпатией; она ему нравилась.

У большинства покупателей «Капричос» вызывали недоумение и неприязнь. Гойя считал, что вкус публики испорчен классицизмом Давида. И хотя многие без долгих раздумий выкладывали за его «Капричос» двести восемьдесят восемь реалов, делали они это только потому, что вокруг него и его офортов было много шуму и сплетен. В каждом персонаже «Капричос» люди старались узнать конкретного человека, к тому же по городу ходили упорные слухи о подспудной борьбе Гойи с инквизицией.

Правда, многие, прежде всего молодежь, видели в «Капричос» нечто большее, чем просто собрание пикантных и скандальных карикатур, они распознали и горячо приветствовали в них новое, смелое и самобытное искусство. Из Италии и Франции приходили письма с изъявлениями восторга и понимания. Кинтана торжествующе заявлял, что его стихи оказались пророческими, что слава Гойи гремит уже по всей Европе.

Кинту осаждали визитеры – поклонники его таланта и любопытствующие. Гойя принимал лишь немногих.

В один прекрасный день к нему неожиданно явился доктор Хоакин Пераль.

Да, его выпустили из тюрьмы, но велели в течение двух недель покинуть Испанию и впредь не показываться на землях его католического величества. Он приехал к Гойе, чтобы проститься и поблагодарить его, ибо не сомневался, что дон Франсиско внес свою лепту в дело его освобождения.

Гойя порадовался, что Пепа все же оказала ему эту «любезность».

– Мне это не составило труда, – ответил он. – Поскольку добыча к тому времени была уже распределена, держать вас в заточении им не имело смысла.

– Я охотно оставил бы вам на память какую-нибудь из моих картин. Но все мое имение, к сожалению, было конфисковано, – сказал Пераль. Затем, к изумлению Гойи, отсчитал двести восемьдесят восемь реалов и положил их на стол. – У меня к вам просьба, дон Франсиско, – продолжил он. – В лавках продают слишком бледные оттиски «Капричос». Буду вам очень признателен, если вы уступите мне одну из ранних, ярких копий.

– Мой друг Агустин Эстеве даст вам лучший экземпляр из всех, что у нас имеются, – ответил Гойя с едва заметной улыбкой.

Пераль тоже улыбнулся, и лицо его вдруг заметно помолодело.

– Возможно, мне удастся прислать вам из-за границы более существенный знак благодарности. Я пережил немало превратностей судьбы, поэтому мои последние печальные приключения не стали для меня неожиданностью. Сейчас я отправляюсь в Санкт-Петербург, и, если по дороге со мной ничего не случится, я найду там некоторые из своих любимых картин, некогда бывших частью моей коллекции. Всего моего Гойю, в том числе один из офортов «Капричос», не вошедший в окончательный состав издания. – Он подошел вплотную к Гойе и, хотя они были одни, прошептал, отчетливо произнося слова: – Надеюсь найти там и гениальную, хотя и малоизвестную картину Веласкеса «Венера с зеркалом».

– Вы очень предусмотрительный человек, дон Хоакин, – одобрительно сказал Франсиско. – Продав Веласкеса, вы сможете жить без забот.

– Я думаю, мне не придется продавать Веласкеса, – ответил Пераль. – При царском дворе меня ждет беззаботная жизнь. У меня там надежные друзья, и они сделали мне заманчивые предложения. Но я буду тосковать по Испании. И по вас, дон Франсиско.

Появление Пераля разбередило душу Гойи. На него нахлынули воспоминания о счастливых и черных днях. С тягостным чувством пустоты смотрел он, как уходит из его жизни и этот друг, бывший недруг, знавший и понимавший его блаженно-мучительную связь с Каэтаной лучше, чем кто-либо другой.

Вскоре были закончены приготовления к путешествию Хавьера. Ему предстояло прожить долгие месяцы в Италии, затем во Франции. Эта учебно-образовательная поездка должна была стать для него основательной школой мастерства. Гойя пожелал, чтобы его сын путешествовал как знатный господин, со слугой и со множеством багажа.

Пока грузили последние чемоданы, Гойя стоял с Хавьером у кареты.

– Я уверен, – сказал Хавьер, – твой сын вернется художником, которым ты сможешь гордиться. Я даже тешу себя надеждой, что когда-нибудь смогу писать так же, как ты, отец. Правда, твои «Капричос», – прибавил он, почтительно понизив голос, – навсегда останутся для всех художников недосягаемой вершиной.