Дон Карлос и донья Мария-Луиза сидели на возвышении, в высоких креслах, похожих на троны. Позади них стояли инфант Мануэль, графиня де Кастильо-Фьель и другие дамы и кавалеры. Первый живописец короля Франсиско де Гойя, преклонив колено на нижней ступени подиума, преподнес их величествам свой подарок – папку с «Капричос». Он от всей души наслаждался этой жестокой забавой, самой дикой из всех забав, выпавших ему на долю в его богатой забавами жизни, этим фарсом, который по своей зловеще-шутовской нелепости превосходил все «Капричос» в папке. Три персонажа разыгрывали эту комедию на фоне пышных декораций – величественного, строгого в своем великолепии Эскориала: веселый дурак-король, его похотливая, надменная королева и он сам со своими дерзкими, вызывающими офортами, сановными ослами, обезьяноподобными блудницами, дряхлыми старухами и призраками. И за эти порождения его наглой фантазии их католические величества будут милостиво благодарить его, пообещают ему защиту от Священного трибунала и сами покажут всему миру его глумливые карикатуры. И все это происходит над усыпальницей былых властителей мира, основателей и покровителей инквизиции! Гойя представил себе новый офорт, на котором эти мертвые короли пытаются своими костлявыми руками поднять крышки своих серебряных саркофагов, чтобы положить конец этой кощунственной комедии.

Их величества рассматривали «Капричос».

Они передавали друг другу офорты, подолгу всматривались в изображения, и заносчивое злорадство в душе Гойи постепенно сменилось тревогой. А что, если королева, вопреки всем расчетам, при виде рисунка «До самой смерти» потеряет самообладание, бросит подарок к его ногам и предаст его в руки инквизиции?

Мануэль с Пепой тоже с напряженным любопытством и тревогой наблюдали за доньей Марией-Луизой. Она, разумеется, достаточно умна, чтобы увидеть в рисунках определенные намеки, но достаточно ли она умна, чтобы их «не заметить»?

Первым по поводу «Капричос» высказался дон Карлос. Они показались ему забавными. Особенно ослиный цикл.

– Узнаю многих из моих грандов, – весело заявил он. – Кое-кому из этих ослов так и хочется сказать: «Покройтесь!» А какими простыми средствами вы это умудрились передать, дорогой мой дон Франсиско! В сущности, карикатуры рисовать не так уж трудно. Длинный нос делаешь еще длиннее, тонкие ноги еще тоньше – и вот карикатура уже готова. Пожалуй, я и сам как-нибудь попробую заняться этим на досуге.

Донья Мария-Луиза жила в последние недели в радостном возбуждении. Ее честолюбивые желания снова счастливо сбылись. Она ни в чем не поступилась своими интересами в противостоянии с этим алчным разбойником, с этим плебеем, французским генералом; она восстановила престолы своих детей; королевства Португалия, Неаполь и Этрурия, а также герцогство Парма остались во власти династии; испанские корабли вновь беспрепятственно плывут по волнам семи морей, чтобы сложить к ее ногам сокровища всех частей света.

В таком настроении она рассматривала «Капричос». Да, у придворного живописца Гойи острый, беспощадный глаз. Как откровенно и беспристрастно он изображает людей! Его взгляд глубоко проникает в их мятущиеся, но такие пустые души. А какое знание женщин! Как он любит, ненавидит и презирает их! Как восхищается ими! Вот настоящий мужчина. А женщине именно так и нужно отстаивать свои права, как это показано у Франсиско. Тут важно все – и достойная наружность: от того, правильно ли гребень сидит в волосах или хорошо ли натянут чулок, многое зависит; и умение заставить мужчину раскошелиться, и прозорливость, чтобы самой не стать жертвой корысти, и осторожность, чтобы не дать лицемеру-инквизитору затравить тебя в проповедях и сбросить с трона.

Но кто это тут возносится на небеса или, наоборот, низвергается в преисподнюю? Кажется, Альба? Верно, она. Она и на других рисунках мелькает среди всякой нечисти, гордая и красивая, но ведьма. Судя по всему, досталось от нее и ее любовнику Франсиско; во всяком случае, симпатии она на этих офортах не вызывает, несмотря на всю свою красоту. Как бы то ни было, сейчас она лежит в своем фамильном склепе в Сан-Исидро, и ее удел – тлен и забвение. Эти «Капричос» не принесут ей ни радости, ни огорчения. Бесславно, со скандалом покинула она подмостки жизни, эта красивая, дерзкая, надменная соперница. А она, Мария-Луиза, еще в расцвете сил, еще не утратила вкуса к жизни и совершит еще много полетов здесь, на земле, прежде чем вознесется на небеса или низвергнется в ад.

Гойя неотрывно смотрел на руки доньи Марии-Луизы, перебиравшие офорты, мясистые, алчные руки, которые он столько раз писал. Пальцы ее были унизаны перстнями, и среди них он заметил любимый перстень Каэтаны. Он много раз видел, трогал, писал этот странный, старинный, очень необычный перстень, часто смотрел на него с неприязнью, а иногда с завистью. И теперь, увидев его на этом пальце, он почувствовал невыразимую горечь. Нет, он поступил правильно, отразив в «Капричос» все распутство, всю похотливость этой уродливой венценосной жабы; она заслужила это уже одной лишь своей подлостью в отношении Каэтаны.

Лицо королевы было жестким, внимательным, невозмутимым. И вдруг Гойю обожгло уже настоящим, острым страхом. Только теперь он до конца осознал всю чудовищную дерзость своего «подарка». Это была непростительная глупость – оставить в папке, вопреки совету Лусии, лист «До самой смерти». Королева, несомненно, узнает себя. Несомненно, узнает Каэтану. Несомненно, поймет, что в этих офортах он продолжает борьбу ее мертвой, ненавистной соперницы.

И вот дошла очередь до злополучного листа. Стареющая, разряженная Мария-Луиза увидела прихорашивающуюся перед зеркалом дряхлую, тощую как веретено старуху.

Сама она была отнюдь не тощей, скорее пышнотелой, к тому же вдвое моложе старой кокетки. Ей не хотелось в это верить, но она мгновенно поняла, что карикатурная, обезьяноподобная старица – это она. От этой обиды, подлейшей из всех обид, которыми судьба щедро одарила ее, у нее перехватило дыхание. Она в оцепенении смотрела на лист за номером пятьдесят пять, механически повторяя про себя: «Сincuenta y cinco, cinquante-cinq»[153]. Вот перед ней этот простолюдин, этот плебей, этот кусок дерьма, это ничтожество, которого она возвысила и сделала первым живописцем, вот он стоит перед ней в присутствии ее супруга, католического короля, ее друзей и врагов и сует ей под нос этот подлый рисунок. И Мануэль со своей Пепой и все остальные радуются. Но кто сказал, что самая могущественная королева мира утратила свое могущество только потому, что ей уже за сорок и она не блещет красотой?

Донья Мария-Луиза механически, чтобы не потерять самообладания, читала и мысленно повторяла: «Hasta la muerte, cincuenta y cinco, cinquante-cinq…» Она вспомнила множество своих портретов, написанных Гойей. В них он тоже изображал ее некрасивой, но подчеркивал ее силу, достоинство. Она – некрасивая, но хищная птица с зоркими глазами и острыми когтями, орлица, которая высоко летает, выслеживает и уверенно хватает добычу. На этом же рисунке за номером пятьдесят пять он намеренно утаил все, что в ней хорошо, – и гордость, и силу, – оставив лишь ее уродство.

На мгновение в ней вспыхнуло нестерпимое желание уничтожить этого пигмея. Для этого ей не потребовалось бы ни малейшего усилия, достаточно было под каким-нибудь предлогом отклонить «подарок»; об остальном позаботилась бы инквизиция. Но она понимала, что все присутствующие с любопытством ждут, как она поступит. И если она не хочет впредь постоянно чувствовать себя объектом глумливых насмешек, ей следует ответить на эту плебейскую дерзость невозмутимым спокойствием и снисходительно-презрительной иронией.

Она молчала и смотрела. Мануэль и Пепа, затаив дыхание, ждали с растущей тревогой. Не слишком ли далеко зашла эта забава? Самого Гойю вновь накрыла мощная волна удушающего страха.

Наконец Мария-Луиза прервала тягостную сцену.

– Эта ваша жуткая старуха перед зеркалом, дорогой мой Франсиско… – сказала она с обычной приветливой улыбкой, сверкнув алмазными зубами. – Не кажется ли вам, что вы уж очень немилосердно пошутили над матушкой нашей славной герцогини де Осуна?

И она лукаво погрозила ему пальцем.

Всем троим – Гойе, Мануэлю и Пепе – было ясно: королева поняла, что «До самой смерти» относится к ней. Но она устояла, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Из этого поединка она вышла победительницей.

Еще раз бегло перелистав «Капричос», Мария-Луиза положила их в папку.

– Хорошие рисунки, – сказала она, – дерзкие, отчаянные, интересные. Возможно, кое-кто из наших грандов, посмотрев на них, надуется как мышь на крупу. Но у нас в Парме есть пословица: «Только дурак злится на зеркало при виде своего отражения». – Она поднялась по ступеням на подиум и снова села на свой «трон». – Наша Испания – древняя страна, но, несмотря на близость некоторых соседей, еще полна жизни, – продолжала она без пафоса, но с достоинством. – И она способна переварить пару горьких истин, особенно если они подаются в виде искусства и приправлены острыми пряностями. И все же, дон Франсиско, вам не мешало бы впредь быть осмотрительней. Страной не всегда правит разум, может статься, сеньор, что наступит день, когда вы окажетесь во власти глупцов. Мы принимаем ваш дар, дон Франсиско, – продолжила она, указав пальцем с перстнем Каэтаны на «Капричос», – и позаботимся о том, чтобы ваши рисунки получили широкое распространение не только в Испании, но и за ее пределами.

Дон Карлос спустился с «трона», крепко похлопал Гойю по спине и прокричал ему на ухо, как ребенку:

– Отличные карикатуры! Нам понравилось. Muchas gracias![154]

– Кстати, мы решили назначить вашему сыну стипендию для длительной, трехгодичной, учебной поездки за границу, – прибавила Мария-Луиза. – Мне захотелось самой сообщить вам это. Ваш сын хорош собой, Гойя? Или он похож на вас? Пришлите его ко мне, прежде чем он отправится в свое путешествие. И постарайтесь все устроить в Барселоне наилучшим образом. Мы с нетерпением ждем пышных празднеств, на радость нашим детям и во славу нашего королевства.

Их величества удалились. Гойя, Мануэль и Пепа радовались, что все прошло, как было задумано. Хотя и чувствовали себя так, будто не они посмеялись над королевой, а она над ними.

Мария-Луиза направилась в свою туалетную комнату; туда же она велела принести папку с «Капричос». Камеристки принялись переодевать королеву. Но едва они успели снять с нее парадное платье, как она приказала оставить ее одну.

Ее туалетный стол из наследства Марии-Антуанетты, сам по себе драгоценность, тонкой работы и весьма оригинальный, пестрел множеством изысканных вещей и безделушек, гребнями, коробочками и шкатулками, флаконами и склянками. Тут были помада, пудра и румяна всех видов, духи Франжипани и Санпарейль, пачули, амбра, розовая вода и другие редкие эссенции, составленные врачами и мастерами косметики. Донья Мария-Луиза раздраженно отодвинула все это и положила перед собой «Капричос».

Вот они, эти острые, дерзкие, крамольные рисунки, лежат на драгоценном столике казненной Марии-Антуанетты, посреди суетного, изысканного хлама. И донья Мария-Луиза принялась еще раз, спокойно и внимательно рассматривать их, пользуясь тем, что вокруг не было любопытных глаз.

Конечно, этот Франсиско вручил ей свои «Капричос» не для того, чтобы уязвить ее, а чтобы защитить себя от Великого инквизитора. Что ж, Рейносо, сам того не ведая, помог ей заключить выгодную сделку. Эти «Капричос» вызывающе-дерзки и забавны, они щекочут нервы, в покупателях недостатка не будет. Мануэль сказал, что они принесут не меньше миллиона. Пусть же это будет Гойе заслуженным наказанием, что миллион достанется не ему, а ей, Марии-Луизе.

Она дошла до последнего листа, на котором в панике разбегались в разные стороны призрачные монахи и гранды. «Ya es hora» – «Настал час!» – гласила надпись внизу. И вдруг ее осенила, обожгла догадка, ей открылся мятежный смысл рисунка. Неужели он и в самом деле верит в это? Так он жестоко ошибается, этот плебей, наш первый живописец. Час еще не настал. И настанет не скоро. Она, Мария-Луиза, и не думает бежать. До самой смерти.

Она еще раз вернулась к листу «До самой смерти». Подлый, гадкий рисунок. К тому же банальнейший, затасканный мотив – насмешка над стареющей кокеткой. Серьезному художнику не пристало опускаться до такого низкого уровня.

Впрочем, несмотря на всю примитивность идеи, рисунок очень хорош. В этой старухе, жадно впившейся глазами в зеркало, нет пошлой назидательности, и это не грубая шутка, это бесстрастная, печальная, голая, безжалостная правда.