Молодой сеньор Хавьер де Гойя с удивлением заметил, что его друзья из числа «золотой молодежи» больше не приглашают его к себе и под разными предлогами отклоняют его приглашения; вероятно, кто-то из грандов или прелатов был шокирован «Капричос».

Хавьер хотел поговорить об этом с отцом, но тот в последние дни снова стал настолько угрюмым и молчаливым, что он, несмотря на юношеское легкомыслие, не решился досаждать ему еще и своими неприятностями. Но ему нужны были веселье, дружба, признание. Он чувствовал себя в Мадриде неуютно, и поскольку отец в свое время обещал послать его на учебу за границу, он напомнил ему об этом в любезнейшей манере.

– Ты вовремя напомнил мне об этом, – неожиданно радостно ответил Гойя. – Мы сейчас же начнем приготовления к твоей поездке.

Агустин Эстеве тоже с растущей тревогой отмечал пустоту, окружавшую Гойю. Аристократы, прежде с таким усердием добивавшиеся согласия Гойи написать их портреты, теперь под надуманными предлогами отменяли свои заказы. Сеньор Фрагола вдруг сообщил, что не может продать ни одного экземпляра «Капричос». Одно лишь упоминание имени Гойи приводило людей в смущение. Пошли слухи, что Священный трибунал готовится начать против него процесс; причем источником этих слухов, судя по всему, была сама Санта Каса.

Узнав, что чета Бермудес возвращается в самые ближайшие дни, Агустин вздохнул с облегчением.

Да, дон Мигель успешно выполнил свою миссию в Амьене и находился вместе с доньей Лусией на пути в Мадрид.

Он понимал, что заключенный им мир не принесет пользы Испании. Зато успехи, которых он добился для дона Мануэля и королевы, превзошли все ожидания. Владения итальянских государств были расширены, герцогство Пармское восстановлено, Франция обязалась в кратчайший срок вывести свои войска из Папской области, а также из Неаполитанского королевства и королевства Этрурия. Кроме того, Мигель сумел устроить так, что представители Испании подписали мирный договор на несколько дней раньше уполномоченных посланников Французской республики. Одним словом, Мигель вполне мог рассчитывать на благодарность инфанта и был полон решимости воспользоваться тем, что тот у него в долгу, на благо прогресса, цивилизации и свободы.

Поэтому он ехал в Мадрид в прекрасном расположении духа. Однако не успел он стряхнуть с себя дорожную пыль, как к нему явился растерянный и опечаленный Агустин и рассказал о тревожных событиях, связанных с Франсиско.

Дон Мигель тотчас отправился к начальнику полиции сеньору де Линаресу, чтобы понять, насколько обоснован страх Агустина. Сеньор де Линарес имел в Санта Каса своих шпионов и был хорошо осведомлен.

То, что Мигель узнал от него, сильно его встревожило.

Дон Рамон де Рейносо-и-Арсе, архиепископ Бургосский и Сарагосский, патриарх обеих Индий и сорок четвертый Великий инквизитор, заявил, что соблазн, заключенный в сатанинском искусстве Франсиско Гойи, гораздо опаснее всех книг и речей Ховельяноса, вместе взятых. Еще он говорил, что от «Капричос» исходит запах серы, запах ада. Великий инквизитор не раз высказывался в этом смысле, даже перед мирянами, вероятно из желания, чтобы его слова стали достоянием гласности. Он, без всякого сомнения, решил объявить войну «Капричос» и их создателю. Говорили, будто первого живописца уже вызывали на допрос.

Дон Мигель поблагодарил начальника полиции и вернулся домой, чтобы посоветоваться с Лусией. Великий инквизитор, ловкий политик, который, несомненно, давно понял, какую угрозу для его власти представляет собой мирный договор, очевидно, решил первым бросить вызов своим противникам, и «Капричос» стали для этого удобным поводом. Опасность была велика, малейшее промедление грозило бедой.

Обсуждать положение с Гойей было бы бессмысленной потерей времени. Мигель и Лусия придумали способ, как в корне пресечь происки инквизиции. В тот же день Мигель поехал в Эскориал.

Там он нашел шумливо-веселого Мануэля, который в очередной раз убедился в том, что он – баловень судьбы. Во-первых, к своим прежним лаврам он присовокупил новые, еще более почетные: папа римский в благодарность за услуги, оказанные ему в Амьене, пожаловал ему титул князя ди Бассано; к тому же грамоту понтифика ему вручил шурин, инфант дон Луис-Мария, примас Испании, тот самый, что в свое время не удостоил его даже взглядом. Во-вторых, он еще раз доказал донье Марии-Луизе, что государственный муж дон Мануэль уверенно ведет ее королевский дом через все тернии и опасности ко все новым победам. В-третьих, он добился того, что инфанта Исабель, ее и его любимая дочь, станет не просто королевой, а королевой независимого, освобожденного от габачо Неаполя. А кроме того – и это было, пожалуй, главным предметом гордости дона Мануэля, – его представители подписали мирный договор первыми. Да, он стяжал себе новую славу; это он, а не заносчивый генерал Бонапарт вернул мир Европе. Отныне его имя – имя Князя Миротворца – будут славить во всех испанских владениях и благоговейно произносить вслед за именем Пресвятой Девы Марии.

Он искренне обрадовался Мигелю, он не забыл, что и тот был причастен к амьенскому успеху, и приготовил ему множество сюрпризов: собственноручное благодарственное письмо его католического величества, новые титулы и звания, а также внушительное денежное вознаграждение.

Но дон Мигель омрачил дону Мануэлю радость их первой встречи. Он заговорил с ним о грозившей Гойе опасности.

По лицу дона Мануэля скользнула тень недовольства. В последние дни он был слишком занят своим триумфом, чтобы заботиться о Гойе с его неприятностями. Конечно, он слышал, что Рейносо высказывал недовольство по поводу «Капричос». Ничего удивительного в этом не было. Но недовольство и аутодафе – это разные вещи. Нет, Мигель положительно преувеличивает опасность. Великий инквизитор ограничится раздраженными высказываниями. И инфант уже готов был изящным пренебрежительным жестом отмахнуться от тревог дона Мигеля.

Однако Мигель не отступал. Великий инквизитор, сказал он, намерен предать Гойю той же участи, что и Ховельяноса, это доподлинно известно. Если ему не помешать сейчас же, Франсиско, возможно, уже в ближайшие дни окажется в застенках Священного трибунала, и вызволить его оттуда будет гораздо труднее, чем сегодня принять решительные, действенные меры.

Инфанту меньше всего хотелось сейчас, в разгар всеобщего ликования, вступать в конфликт с инквизицией, но он понял, что должен вмешаться.

– Ты прав, – ответил он. – Нужно немедля вступиться за нашего дорогого Франсиско. И мы сделаем это. Двойное бракосочетание[152] в высочайшем семействе должно быть отпраздновано с невиданным доселе блеском. Город Барселона превратится в парадный зал для брачного пиршества. И знаешь, кому я намерен отвести роль главного распорядителя этого пира? Франсиско Гойе. Ведь в аналогичном случае Филипп Великий возложил такую же почетную роль на Веласкеса. – Он все больше воодушевлялся. – Согласись, это великолепная идея! Мы таким образом покажем всей Испании, как высоко ценят их католические величества нашего Франсиско. Я завтра же переговорю об этом с доньей Марией-Луизой. И тогда мы увидим, посмеет ли Рейносо и дальше досаждать нашему Гойе!

Мигель рассыпался в изъявлениях восторга по поводу блестящего замысла инфанта. Однако он опасается, признался Мигель, что даже такая высокая честь, оказанная Гойе, не остановит Великого инквизитора, ослепленного фанатической ненавистью. Необходимо принять меры, связанные непосредственно с «Капричос». Нужно, так сказать, возвести вокруг «Капричос» высокую, несокрушимую стену. Мануэль состроил недовольную мину, но Мигель упорно продолжал:

– Что, если наш друг Франсиско преподнесет их величествам подарок по случаю благословенного двойного бракосочетания? И не что-нибудь, а офортные доски с «Капричос»? С тем чтобы впредь «Капричос» печатались и издавались в Королевской типографии?

Удивленный неожиданным предложением, Мануэль не сразу нашелся что ответить. Он в свое время лишь бегло просмотрел присланный Гойей экземпляр «Капричос» с посвящением. В душе его тогда шевельнулось подозрение, что в некоторых из них Гойя дерзко намекает на него самого, но подозрение это не успело оформиться в определенное чувство, его смыло ощущение счастья и гордое сознание собственного величия. При виде карикатур на донью Марию-Луизу он ухмыльнулся, но не придал им особого значения. В целом все это показалось ему шуткой художника, довольно вызывающей, но, в сущности, безобидной.

Теперь, когда Мигель высказал свое довольно смелое предложение, то мимолетное подозрение вновь напомнило о себе; кроме того, Мануэль опасался, что Мария-Луиза разозлится, если подсунуть ей «Капричос» без должной подготовки. Но, по непонятным ему самому причинам, он не стал приводить этот аргумент. Вместо этого, помолчав немного, он спросил:

– А как ты это себе представляешь? Ведь «Капричос» уже опубликованы, они, фигурально выражаясь, лишились невинности. Прилично ли преподносить королю подобные подарки? Имеют ли эти доски вообще какую-нибудь ценность сейчас, когда рисунки уже пущены в продажу? Донья Мария-Луиза хорошо считает. Не сочтет ли она такой подарок оскорбительно дешевым?

Мигель был готов к этому возражению.

– Сеньор Фрагола из страха перед инквизицией уже через несколько дней прекратил продажу, – ответил он. – Насколько мне известно, он не успел продать и двухсот экземпляров. Напечатать с этих досок можно пять-шесть тысяч офортов, спрос на них необычаен, можно брать унцию золота за экземпляр. Как видите, дон Мануэль, подарок сеньора де Гойи их католическим величествам вполне соответствует случаю.

Дон Мануэль подсчитал в уме и, получив сумму в полтора миллиона реалов, присвистнул сквозь зубы.

– Королева скорее удивится такой неслыханной щедрости Гойи, – с улыбкой продолжал Мигель, – и догадается, что он таким образом хочет защитить себя от Священного трибунала. Но это только увеличит ценность подарка в ее глазах; ей, несомненно, будет приятно дать Великому инквизитору щелчка.

– Твои доводы убедительны, – ответил инфант. – Но… – Он все же не мог не поделиться с Мигелем своими истинными сомнениями. – Если мне не изменяет память, среди офортов есть такие, которые едва ли понравятся донье Марии-Луизе. Королева порой бывает очень обидчива.

Мигель, готовый и к этому аргументу, не раздумывая возразил:

– Королева, конечно же, поймет, что никто не осмелился бы предлагать ей рисунки, часть из которых относятся к ней. А если она к тому же сама пожелает опубликовать офорты, то никому и в голову не придет связывать определенные сюжеты с ее именем.

С этим Мануэлю трудно было не согласиться. Настоящий государственный муж сам поспешит обнародовать пасквиль, чтобы обезвредить его. Генерал Бонапарт, говорят, велел перевесить пониже карикатуру на себя. Или это был прусский король Фридрих? Впрочем, кто бы это ни был, он, дон Мануэль, и донья Мария-Луиза не уступят ему в оригинальности. Ему все больше нравилась идея издать «Капричос» в Королевской типографии.

– Я переговорю с доньей Марией-Луизой о намерении Гойи сделать ей подарок, – пообещал он.

– Благодарю вас, инфант, – ответил дон Мигель.

Он сообщил об успехе своих переговоров Лусии. Та поспешила к Гойе.

Франсиско все это время был в ярости оттого, что Мигель, после такого долгого отсутствия, поехал в Эскориал, не повидавшись с ним. Вот они, его друзья, эти канальи! Стоило ему попасть в беду, и они все словно вымерли.

Увидев Лусию, он просветлел.

– Говорят, инквизиция не очень довольна вашими «Капричос», – начала она. – Вы тоже слышали об этом?

Он с трудом поборол соблазн дать волю чувствам, своему отчаянию, и сухо ответил:

– Да.

– Вы странный человек, дон Франсиско, – сказала Лусия. – Почему вы не обратились к нам? Ведь вам же были даны определенные обещания.

– Обещания… – повторил Гойя и выразительно пожал плечами.

– Двойное венчание инфантов решено праздновать в Барселоне, – сообщила Лусия. – Вас, дон Франсиско, пригласят в Эскориал, и там, на торжественной аудиенции, вас назначат распорядителем празднеств и попросят заняться их устройством. Как в свое время Веласкеса.

Гойя задумался.

– Вы полагаете, этого будет достаточно? – деловито спросил он затем. – Кстати, я так же не люблю быть распорядителем подобных празднеств, как писать святых.

– От вас ждут подношения их величествам по случаю двойного бракосочетания, – продолжала Лусия. – Ваши друзья полагают, что доски с «Капричос» были бы неплохим подарком.

Гойя решил, что ослышался.

– Донья Лусия, напишите мне то, что вы сейчас сказали, – попросил он.

Старательно выводя буквы и высунув от усердия кончик языка, она вдруг вновь превратилась в торговку миндалем с Прадо.

Гойя прочел написанное.

– А меня в Эскориале не спустят с лестницы? – произнес он с сомнением. – Там довольно крутые ступени.

– Ваши друзья подсчитали, что, если «Капричос» будут изданы в Королевской типографии, они принесут полтора миллиона дохода. Ваши друзья сейчас стараются внушить эту мысль их величествам.

Гойя подумал немного и заметно повеселел.

– Это ваша затея, Лусия? – спросил он с улыбкой.

Она не ответила.

– Если вы решите преподнести их величествам «Капричос», я на вашем месте исключила бы один лист, – посоветовала она затем. – Тот, что называется «Hasta la muerte» – «До самой смерти».

– Прихорашивающуюся старуху? – спросил Гойя.

– Да, – ответила Лусия. – Стареющие дамы порой бывают очень обидчивы.

– Нет, я ничего не стану исключать, – громко и весело заявил Гойя. – Старуха останется на месте. До самой смерти. Кому храбрости не хватает, тому и дробь с порохом не помогает, – вспомнил он старую пословицу.

Лусию явно забавляла ситуация.

– Вы многим рискуете, – заметила она. – Но вам лучше знать, во сколько вы оцениваете это удовольствие.

Гойя, сделав вид, что неверно понял ее слова, ответил:

– Вы правы. Простому художнику не по чину делать католическому королю такие дорогие подарки. – Он на мгновение задумался, затем просиял. – Вы, донья Лусия, так изобретательны, а дон Мигель – искусный дипломат. Я давно собираюсь послать своего Хавьера на учебу в Италию и во Францию. Нельзя ли устроить так, чтобы король хотя бы оплатил эту поездку?