Сеньор Мигель Бермудес пришел к Франсиско, чтобы проститься.

– Вероятно, мне удастся добиться в Амьене того, чего хотят лично для себя дон Мануэль и королева, – сказал он. – Но привезти почетный мир будет не в моих силах. Все, что я смогу в лучшем случае сделать для Испании, – это выторговать благозвучную формулировку, которая позволит хотя бы сохранить престиж. Я еду на эти малоприятные переговоры безо всякой охоты и согласился лишь потому, что хотел укрепить свою позицию, вернув себе расположение инфанта Мануэля. Пора оттеснить мракобесов на задворки истории… – Лицо его прояснилось. – А что касается Амьенского мира, пусть он принесет пользу хотя бы одному человеку – Франсиско Гойе.

– Я не всегда согласен с твоими взглядами на искусство, Мигель, – ответил Франсиско, – но ты – настоящий друг.

Он надел и снова снял свою широкополую шляпу.

– Как ты думаешь, сколько продлится конференция? – спросил он затем.

– Не больше двух месяцев, – ответил Мигель.

– Вполне достаточно, – размышлял вслух Гойя. – К тому времени я все не спеша подготовлю и через три дня после заключения мира объявлю об издании «Капричос», а еще через неделю каждый в Мадриде сможет их увидеть. И купить, если есть деньги, – прибавил он с довольной усмешкой.

– Мне хотелось бы посмотреть «Капричос» в готовом виде, прежде чем ты их опубликуешь, – нерешительно произнес Мигель. – Может, ты подождешь, пока я не вернусь из Амьена?

– Нет, – просто ответил Гойя.

– Ну тогда еще раз посмотри хотя бы листы с Мануэлем и с королевой, – взмолился Мигель.

– Я смотрел на них уже тысячу раз, – ответил Гойя. – Когда я писал «Семейство Карлоса», кое-кто тоже пророчил мне беду. Кстати, – он лукаво улыбнулся, – в брошюрке к «Капричос» я напишу, что они не имеют никакого отношения ни к конкретным событиям, ни к конкретным людям.

– Откажись хотя бы от ослиного цикла, – посоветовал Мигель.

Франсиско не внял его совету.

– Добрые люди видят «Капричос» такими, как они есть, – ответил он весело. – А злые даже в самые безобидные рисунки вкладывают крамольный смысл.

– Будь благоразумен, Франсиско! – воскликнул Мигель. – Не испытывай судьбу!

– Спасибо, Мигель, – беспечно ответил Гойя. – Не волнуйся за меня. Тебе сейчас нужно думать о Франции. Сделай там свое дело как следует, а я постараюсь не ударить лицом в грязь здесь.

В следующие дни Гойя в последний раз обдумал, какие «Капричос» оставить, а какие исключить. Но ему было мало дела до того, что́ могло бы оскорбить Мануэля или донью Марию-Луизу, он не думал ни о дворе, ни о политике. Его занимал лишь один вопрос: справедлив ли он к Каэтане? И он оставил кощунственное «Вознесение», зато исключил «Сон о лжи и непостоянстве».

Он все больше воспринимал «Капричос» как своего рода исповедь. Они стали ему чем-то вроде дневника, хроники его собственной жизни.

Теперь ему не нравилось, что начинались «Капричос» офортом, на котором он, Гойя, сидит, уронив голову на стол, в окружении призраков. Этот рисунок мог бы открывать, например, вторую часть, серию с призраками, но на роль титульного листа он не годился. Он изобразил себя здесь идеализированным – слишком стройным и слишком молодым. А главное, это недостойно его, это совершенно неприлично – что он прячет лицо. Автор такого дерзкого труда, как «Капричос», должен выступать с открытым забралом. Должен, как полководец, стоять впереди своего войска, всеми узнаваемый. На листе номер один должен быть отчетливо виден Франсиско Гойя. Сегодняшний Гойя. Тот самый Гойя, у которого умерли Хосефа, Мартин, Каэтана, который угодил в страшный омут и все же остался жив. Гойя, который заставил свою фантазию подчиниться разуму и приказал ей рождать не чудовищ, а искусство.

В свое время он написал и нарисовал много автопортретов. На одном из них молодой Гойя скромно, но уверенно смотрит из тени на своего могущественного покровителя. На другом изображен Гойя постарше, бойкий, дерзкий, в костюме тореадора, знающий, что ему принадлежит мир. На третьем придворный щеголь Гойя галантно обхаживает Каэтану. Еще один Гойя тоже смотрит из тени, на этот раз на королевскую семью, но уже с чувством собственного достоинства. И наконец он написал бородатого, отчаявшегося Гойю, одержимого всеми демонами.

Теперь ему нужно было изобразить сегодняшнего Гойю, прошедшего тяжкий путь познания и научившегося мирно сосуществовать с миром, не признавая его.

Он тщательно причесался и долго обдумывал, во что одеться. Его офортам должен быть предпослан репрезентативный образ художника, достойный Гойя, не паяц, не фигляр, а первый живописец короля. Он повязал широкий шейный платок, облачился в солидный серый сюртук и водрузил на свою массивную, круглую голову величественную шляпу, широкополый боливар.

Таким он принялся рисовать себя в профиль, сам с интересом ожидая, что из этого получится.