Узнав о смерти Альбы и о странных обстоятельствах, при которых герцогиня ушла из жизни, Пепа сначала почувствовала почти болезненное злорадство и хотела нанести Гойе визит, чтобы выразить соболезнования. Но в то время как Лусия уже несколько раз побывала в эрмите, ее, Пепу, он не пригласил к себе ни разу, а графине де Кастильо-Фьель не пристало навязывать кому бы то ни было свое общество.

Потом Мануэль показал ей бесстыдные картины – сначала герцогиню в вызывающем костюме тореро, а затем скрытую за ней обнаженную Каэтану. Непристойные забавы Альбы и безбожника Франчо произвели на нее отталкивающее впечатление, и все же ее тянуло к этой второй картине, она часто и подолгу со знанием дела рассматривала тело соперницы. Нет, сравнение с ней ее не пугало; никто не поймет странный выбор Франчо, который предпочел ей эту похотливую, бесстыжую жеманницу.

На вечере у Лусии ей, к сожалению, не представился случай откровенно поговорить с Франчо. Но теперь, когда выяснилось, что он нуждается в их с Мануэлем помощи, а у инфанта из-за амьенских переговоров совершенно не было времени, чтобы вместе с ней посмотреть пресловутые рисунки, она могла отправиться к Гойе одна.

Она поехала в кинту без предупреждения, сгорая от любопытства, и не без смущения сообщила Франсиско о цели своего визита. Тот вежливо выслушал ее.

Дон Агустин, к счастью, куда-то отлучился. Они с Франчо были одни, как в старые добрые времена, и, видя, что отсутствие Мануэля его не очень-то огорчило, Пепа сочла возможным по-дружески поделиться с ним некоторыми откровенными соображениями.

– Ты скверно выглядишь, Франчо, – сказала она. – Эта печальная история губительно сказалась на твоем здоровье. Я очень огорчилась за тебя, когда услышала о твоем несчастье. Но я всегда знала, что ничего хорошего тебя с ней не ждет, с твоей герцогиней.

Он молчал. Портрет Альбы, единственная картина на голых стенах мастерской, разозлил Пепу.

– И портреты ее тебе тоже не удавались, – заявила она. – У нее здесь какая-то совершенно неестественная поза. И этот палец зачем-то показывает вниз. Я давно заметила: если у тебя с человеком нелады, то и портрет его получается неудачный.

Гойя выпятил нижнюю губу. Он опять представил себе, как эта глупая, наглая индюшка стоит перед «Обнаженной Каэтаной» вместе со своим индюком, этим болваном Мануэлем. Ему захотелось схватить ее и спустить с лестницы. Но он сдержался.

– Если я вас правильно понял, графиня, вы приехали по поручению инфанта посмотреть офорты, – ответил он учтиво.

Графиня де Кастильо-Фьель обиженно прикусила губу.

Гойя принес «Капричос». Она принялась рассматривать их, и он сразу увидел, что она все понимает. При виде ослов-аристократов лицо ее приняло надменное выражение. Гойя почуял опасность. Она имела большую власть над Мануэлем; ей нетрудно было настроить Мануэля против него, она могла погубить его, навсегда похоронить «Капричос» в сундуке. Но выражение надменности сменилось задумчивой полуулыбкой; она медленно покачала своей красивой головкой и сказала:

– Да, Франсиско, дерзости тебе не занимать.

Нет, он все же не ошибся в ней, в свое время чутье его не обмануло.

Ее очень порадовал лист «Hasta la muerte» – До самой смерти», на котором древняя старуха прихорашивалась перед зеркалом; очевидно, она узнала в ней королеву. Если она и замечала свое сходство с той или иной глупой, самодовольной щеголихой или махой, то не подавала вида. Зато не скрывала, что узнала Альбу.

– Жестокости в тебе тоже хватило бы на двоих, Франсиско, – заметила она. – Я знала это. Твои рисунки очень злы. Женщинам с тобой несладко. Наверное, и ей пришлось с тобой несладко.

Она смотрела ему в лицо своими зелеными, томными, бесстыжими глазами, и он видел: хотя женщинам с ним и приходилось несладко, она была бы не прочь еще раз попытать с ним свое женское счастье.

В сущности, она до сих пор нравилась ему с ее пышными телесами. К тому же она благородно взяла на себя роль союзницы в его противостоянии с Мануэлем.

В нем шевельнулось ленивое, томно-тягучее вожделение, когда-то привычное для их прежних, ни к чему не обязывающих отношений. Было бы недурно еще разок позабавиться в постели с этой белой, холеной, пышнотелой, рассудительной, сентиментальной Пепой. Но он не любил вчерашних, разогретых кушаний.

– Что было, то было, – произнес он задумчиво.

Она, вероятно, приняла это замечание за ответ на слова о его жестокости в отношении Каэтаны.

– Что же ты собираешься делать, Франчо? Уйдешь в монастырь? – спросила она с сердитым участием, казалось бы без всякой видимой связи.

– Если позволишь, я приду как-нибудь к тебе посмотреть на твоего малыша.

Она снова занялась «Капричос». Мечтательно разглядывала многочисленных девушек и женщин. Вот это – Альба, вот это – она сама, это – Лусия и еще многие другие, которых Франчо, очевидно, хорошо знал или думал, что знает. И всех их он любил и ненавидел. И всех окружил и населил чертями. Франчо, конечно, великий художник, но ни в жизни, ни в людях и тем более в женщинах он ровным счетом ничего не смыслит. Удивительно, чего только он не видит, а еще удивительней, как много он видит того, чего вовсе не существует. Бедный, сумасшедший Франчо! Нужно быть с ним поласковей и подбодрить его.

– Ils sont très intéressants, vos Caprices[148], – похвалила она. – Они займут достойное место в твоем творчестве. Я нахожу их необыкновенными, remarquables[149]. У меня только одно критическое замечание: они утрированы, они слишком печальны и пессимистичны. Я тоже пережила немало страданий, но жизнь не так уж беспросветна, поверь мне, Франчо. Ты и сам раньше видел мир не в таком мрачном свете. А ведь ты тогда еще не был первым живописцем короля.

«Утрированы, пессимистичны, – думал Гойя. – Варварство, безвкусица… Не по душе мои рисунки ни живым, ни мертвым».

«Счастлив он был только со мной, – думала Пепа. – По его рисункам видно, как тяжко ему было с другими».

– В романтизме ей не откажешь, нужно отдать ей должное, – сказала она вслух. – Правда, можно быть романтичной и не сеять при этом зло. – И, не дождавшись ответа, продолжила: – Она всем приносила несчастье. Даже деньги, которые она оставила врачу, принесли ему несчастье. Она никогда не понимала, кто ей друг, а кто враг. Иначе ничего не оставила бы ему.

Гойя молча слушал, не все понимая, и не сердился на нее. Пепа была по-своему права. Она часто раздражала его своей глупой болтовней, но никогда не приносила ему несчастья и, когда могла, охотно ему помогала.

– Все, что люди болтают о Перале, – неправда, – сказал он. – Действительность часто не похожа на те фантазии, которые рождаются в твоей хорошенькой, романтической головке.

Пепе было немного досадно, оттого что он все еще обходился с ней как с глупой девчонкой. Но ей льстило, что он говорит с ней о вещах, которые его близко затрагивают. Значит, что-то еще осталось от их былой дружбы.

– А что же произошло на самом деле? – спросила она. – Он убил ее или нет?

– Пераль виновен не больше, чем я, – горячо и убежденно ответил Гойя. – И ты хорошо сделаешь, если убедишь в этом кое-кого.

Пепа была рада и горда, что Франсиско – впервые! – без обиняков попросил ее об услуге.

– Для тебя это важно, Франчо? – спросила она, глядя ему в глаза.

– Спасти невиновного – для тебя это должно быть так же важно, как и для меня, – сухо ответил он.

Она вздохнула:

– Почему тебе так трудно признаться, что я для тебя все же кое-что значу?..

– Ты для меня много значишь, – признался Гойя с легкой насмешкой, но не без тепла в голосе.