Преодолев робость, Агустин отправился к Лусии. Она была единственным человеком, который в свое время сумел отговорить Франсиско от опасной затеи опубликовать «Капричос».

Он рассказал ей, что сеньор де Гойя, вероятно под влиянием своего последнего несчастья, все же решился напечатать и распространить «Капричос».

– Прошу вас, донья Лусия, помогите! – заклинал он ее. – Ради бога, не дайте ему погибнуть! Спасите лучшего художника Испании!

Лусия, слушая его, растерянного и расстроенного, внимательно смотрела ему в лицо. Она видела, что в нем происходит. Он любил ее, но в глубине души осуждал: это она погубила его друзей – аббата, Мигеля и прежде всего Ховельяноса. Конечно же, его мучило сознание того, что он вынужден молить о помощи именно ее.

– Вы верный друг, дон Агустин, – сказала она, выслушав его. – Я сделаю все, что в моих силах.

Она догадывалась, что побудило Франсиско принять такое решение. Ему нужна была опасная, острая игра с высокими ставками, чтобы вырваться из плена пустоты и оцепенения, связанных с тяжелой утратой. С другой стороны, он был арагонский крестьянин, привыкший сочетать отвагу с осторожностью; решившись на рискованную авантюру, он не забудет заткнуть за пояс надежный нож и не станет отталкивать руку помощи.

Лусия видела возможность защитить его от инквизиции. Но ее план требовал подготовки. Поэтому важно было удержать Франсиско от излишней поспешности.

Она отправилась к нему.

– Вы, конечно же, понимаете, насколько опасна ваша затея, – сказала она ему.

– Понимаю, – ответил Гойя.

– Есть разные способы уменьшить эту опасность, – заявила она.

– Я не мальчик и сам предпочитаю мешать угли в камине не голыми руками, а кочергой. Главное – иметь ее под рукой.

– Мирные переговоры в Амьене[147] идут не так, как хотелось бы лично дону Мануэлю, – принялась она излагать свой замысел. – Ему нужен там надежный человек. Если бы дон Мигель согласился снова сотрудничать с доном Мануэлем, ему, возможно, удалось бы кое-что сделать для дела прогресса, а заодно и для человека, который ему очень дорог.

Гойя внимательно следил за движением ее губ.

– На днях я устраиваю вечер для самых близких друзей. Будут инфант Мануэль, Пепа и, надеюсь, дон Мигель. Могу я рассчитывать, что и вы с доном Агустином окажете мне честь?

– Приду непременно, – пообещал Гойя и прибавил потеплевшим голосом: – Вы так стараетесь уберечь меня от последствий моей собственной глупости, донья Лусия. Готовы для этого даже пойти на военную хитрость и вписать в мирный договор парочку крамольных пунктов.

Он расплылся в улыбке.

– Сейчас вы больше похожи на лису, чем на льва, – тоже улыбаясь, заметила Лусия.

В политических делах Лусия чувствовала себя уверенно, да и обстоятельства складывались вполне благоприятно. В Амьене, где Англия, Франция и Испания вели переговоры о мире в Европе, решался также ряд вопросов, которые, как понимала Лусия, затрагивали личные интересы инфанта Мануэля. В расчете на щедрое вознаграждение он стремился добиться привилегий для папы римского. К тому же ему важно было доказать королеве свою незаменимость, и потому он старался выторговать выгодные условия для тех итальянских государств, которыми правили ее родственники. Прежде всего ему хотелось умножить богатство Неаполитанского королевства и вытеснить из него этих габачо, войска генерала Бонапарта. В случае удачи он устранил бы препятствие к запланированному браку между неаполитанским престолонаследником и младшей дочерью доньи Марии-Луизы. Дон Мануэль никогда не скрывал – ни от Пепы, ни от Лусии, – что инфанта Исабель – его дочь, а что может быть приятней возведения на королевский престол родной дочери? Одним словом, интересы дона Мануэля не всегда совпадали с интересами Испании, а так как посол Асара, представлявший католического короля в Амьене, не был его другом, инфанту хотелось иметь на конференции своего человека, который позаботился бы и о его благе. Лусия не сомневалась: за согласие отправиться в Амьен представителем дона Мануэля Мигель мог потребовать любую плату.

Она пригласила Мануэля на свой званый вечер и с удовлетворением отметила, как он радостно оживился, услышав, что и Мигель обещал быть. Тот согласился не сразу, но тоже явно был рад возможности встретиться с инфантом.

У доньи Лусии собрался тот же тесный круг друзей, что были у нее, когда она познакомила свою подругу Пепу с доном Мануэлем; отсутствовал лишь аббат.

Стены еще плотнее, чем в прошлый раз, были увешаны картинами Мигеля. Среди них выделялся написанный Гойей портрет доньи Лусии. Мигелю только недавно открылась вся его глубина, вся его магическая правдивость. Франсиско с какой-то непостижимой, зловещей проницательностью распознал подлинную сущность Лусии и предвидел ее дальнейшую судьбу. И вот живая Лусия словно вросла в этот запечатленный на холсте образ.

Лицо Мигеля и в тот вечер – когда ему предстояла встреча с доном Мануэлем при таких благоприятных обстоятельствах – было ясным, приветливым и невозмутимым. Однако в душе его царило смятение. Он убеждал себя в том, что имеет все основания считать себя счастливцем. Его труд над «Энциклопедией искусств», главным делом всей жизни, за последние месяцы, благодаря вынужденной праздности, приблизился к завершению. А здесь, в окружении дорогих его сердцу художественных сокровищ, сидела его любимая женщина; тучи, омрачившие их отношения, рассеялись. Хотя он и лишился должности, позволявшей ему, оставаясь в тени, вершить судьбы Испании, его обидчику теперь придется горячо просить его вернуться к своим обязанностям. И все же к его радостному ожиданию примешивалось тягостное чувство. Почва у него под ногами поколебалась, былая уверенность покинула его. Он еще говорил себе или другим с прежней твердостью: «Это – хорошо, а то – дурно», но убежденность была только в его голосе.

Зато Агустина Эстеве в тот вечер переполняло чувство уверенности и удовлетворения, какого он давно уже не испытывал. Он не знал деталей плана Лусии, но не сомневался: этот вечер она устроила, чтобы помочь Франсиско. Уже одно то, что Мигель и Мануэль снова беседовали как друзья – к тому же в присутствии Франсиско, – говорило о многом. Агустин радовался, что преодолел свою робость перед доньей Лусией и предпринял нужные шаги, чтобы уберечь Франсиско от последствий его безрассудства.

Его собственное будущее теперь казалось ему светлее. Может быть, и он еще станет художником первой величины. Правда, ему недостает скорости и живости. Впрочем, как раз те, кто развивается медленно, порой достигают небывалых высот. Но даже если ему не суждено достичь этой цели, он не станет роптать на судьбу. Уже одно лишь то, что ему выпало счастье быть достойным помощником Франсиско, можно считать завидной долей.

Лусия и сама была довольна своим вечером. С тех пор как гости собирались у нее в последний раз, с ними произошло немало перемен, и она была причастна к этим переменам и продолжала свои игры с Провидением, устраивая судьбу страны и судьбы окружающих ее людей. Жаль, что здесь не было дона Диего. Он бы немало позабавился, наблюдая, как Мануэль собственными руками возводит памятник своей подлости, увековеченной в «Капричос».

Мануэль пришел с твердым намерением вернуть себе Мигеля. Князь Миротворец собирался в очередной раз продемонстрировать мудрость своего принципа: «Худой мир лучше победоносной войны». Из Америки вновь беспрепятственно поплывут корабли, груженные золотом и серебром, в Испании вновь повсюду зазвенят монеты и воцарится веселье, и это будет его заслугой. Ради таких перемен он может позволить себе проявить великодушие в отношении Мигеля; кроме того, если Мигель как следует потрясет амьенскую яблоню, с нее посыплются и куда более сладкие плоды.

Поэтому, едва успев поцеловать руку донье Лусии, он стремительно направился к холодному и неприступному как скала Мигелю, похлопал его по плечу и попытался обнять.

– Как я рад снова видеть тебя! – воскликнул он. – Кажется, при нашей последней встрече ты был слишком прямолинеен, чтобы не сказать груб, да и я отвечал не очень дипломатично. Я уже забыл этот вздор. Забудь и ты, Мигелито! Будем считать, что мы оба неудачно пошутили.

Мигель, начитавшись своего Макиавелли, заранее дал себе слово держать себя в руках. И все же он не принял его фамильярного тона и холодно ответил:

– В каждой шутке, как известно, есть доля правды.

– Ты же сам знаешь, в каком сложном положении я находился, – продолжал инфант. – Но с тех пор многое изменилось. Главное сейчас – добиться мира, и ты увидишь, как быстро мы поставим на место попов. Полно же, не будь таким букой, Мигель! Ты мне нужен в Амьене! Ты не можешь отказать мне в этой услуге! Это твой долг перед Испанией!

– Дон Мануэль, я не сомневаюсь в том, что вы сегодня полны решимости проводить либеральную политику, – ответил Мигель. – Но каким бы ни вышел Амьенский мир, боюсь, что он пойдет на пользу только папе римскому, Великому инквизитору и кучке алчных грандов.

С трудом подавив досаду на строптивость и недоверие Мигеля, дон Мануэль заговорил о своих грандиозных планах. Он намерен, например, осуществить давно задуманное регулирование русел рек, приступить к созданию образцовых земледельческих хозяйств и лабораторий, учредить еще три университета. Разумеется, он ограничит, а может, и вовсе отменит цензуру.

– Привези мне хороший мир, и ты увидишь, как Испания расцветет под солнцем просвещения! – воскликнул он, добавив металла в свой глуховатый тенор.

Все внимательно слушали.

– Превосходные замыслы, – ответил Мигель сухо, деловым тоном, в котором трудно было расслышать насмешку. – Боюсь только, дон Мануэль, что вы недооцениваете силы, которые будут противодействовать вам. Вы ведь, вероятно, не совсем ясно представляете себе, насколько осмелела за последние месяцы Святая инквизиция. Сегодня даже первый живописец короля Франсиско Гойя не отваживается опубликовать свои последние, удивительные рисунки.

Мануэль изумленно посмотрел на Гойю.

– Это правда, Франсиско?.. – спросил он.

– А что это за рисунки? – поспешила осведомиться Пепа.

– Отчего же ты не пришел ко мне, тихоня ты этакий? – с дружеским осуждением воскликнул Мануэль и, обняв его за плечи, увлек к одному из столов. – Ты должен показать мне эти рисунки.

Пепа не преминула подсесть к ним.

Гойя отметил про себя ловкость, с которой Мигель расставил Мануэлю силки, и весело представил себе комический финал этой опасной авантюры.

Однако веселье его продолжалось недолго.

– Ну, дружище, а теперь признавайся, – сказал Мануэль, шутливо толкнув Гойю локтем в бок и подмигнув Пепе. – Ты опять написал какую-нибудь обнаженную Венеру?

И он расплылся в лукавой улыбке. Гойя вспомнил намеки сеньора Мартинеса о судьбе обеих картин, которые он написал тогда в Санлукаре. Теперь он понял, что тот имел в виду. Едва заметная усмешка на невозмутимом лице Пепы и ухмылка этого сатира Мануэля не оставляли никаких сомнений в верности его догадки. Очевидно, во время описи имущества покойной герцогини под портретом одетой Каэтаны обнаружили и обнаженную маху, и теперь эта картина, вероятнее всего, хранилась у Мануэля, который истолковал слова Мигеля так, что Франсиско написал нечто подобное и потому опасается инквизиции.

Гойя представил себе, как эта парочка стоит перед картиной и бесстыжими глазами ощупывает тело Каэтаны, распаляя собственную похоть. От гнева у него помутилось в глазах. Ему потребовалось немало усилий, чтобы совладать с собой и не закричать.

Пепа со страхом и радостью увидела, как помрачнело его лицо. Мануэль же истолковал его недовольство иначе.

– Да, дон Франсиско, вот мы и вывели вас на чистую воду! – дразнил он его с фальшивой, наигранной игривостью. – Какой вы, оказывается, шалун! Французам до вас далеко. Но вы можете не беспокоиться: картины достались знатоку и ценителю, к тому же достаточно влиятельному, чтобы защитить вас от инквизиции. Обе дамы – и та, что на стене, и та, что за стеной, – теперь висят в моей галерее, причем так же, как висели в Каса де Аро.

Франсиско с трудом подавил свой гнев; он даже готов был улыбнуться. Ему вовремя пришло в голову, что этот глупый самец добровольно берет на себя роль защитника «Капричос» и сам сооружает помост, на котором выставят напоказ его подлость. Поэтому он, Франсиско, во что бы то ни стало сохранит самообладание и не лишит себя сладости черной мести.

Пепа сидела рядом, вся в белом, красивая, невозмутимая, как и подобает графине де Кастильо-Фьель. До этой минуты она молчала. Но в конце концов, не в силах больше сдерживать радость от сознания, что Франсиско зависит от ее благосклонности, приветливо осведомилась:

– Что же это за новые рисунки, дон Франсиско, о которых идет речь? Я уверена, что инфант защитит вас, если вы их опубликуете.

– Это что-то вроде той Венеры? – с любопытством спросил дон Мануэль.

– Нет, ваше высочество, – сухо ответил Гойя. – Цикл включает лишь несколько листов эротического характера.

– Так чего же вы боитесь? – удивленно и несколько разочарованно спросил Мануэль.

– Мои друзья отговаривают меня обнародовать офорты, потому что на некоторых из них изображены призраки в рясах и сутанах, – объяснил Франсиско. – Мне кажется, в целом это очень веселый цикл. Я назвал его «Капричос».

– Вы всегда отличались странными фантазиями, дон Франсиско, – заметила Пепа.

– Великий инквизитор Рейносо не любит мое искусство, – продолжал Гойя, не обратив на ее слова никакого внимания.

– Меня Рейносо тоже не жалует, – громко сообщил Мануэль. – Мне тоже пришлось из-за него отложить некоторые проекты. Но скоро с этим будет покончено. – Он встал, в ораторском пылу опершись руками о стол, и заявил: – Нашему другу Гойе не придется долго ждать, чтобы показать миру своих призраков в рясах. Как только Мигель привезет мне из Амьена мирный договор, считай, что твой час настал, Франсиско. Ты меня понял? – почти прокричал он.

Тот внимательно смотрел на его губы.

– Я понял: час настал. Ya es hora, – ответил он.

– Sí, Señor! – со смехом, зычно произнес Мануэль. – Ya es hora.

– Ya es hora! – громоподобным эхом повторил сияющий Агустин.

– А пока что нам хотелось бы посмотреть на этих грозных призраков, дон Франсиско, – заявила Пепа.

– Да, я сгораю от любопытства! – поддержал ее Мануэль. И, хлопнув Франсиско по плечу, громогласно продолжил: – Поверь мне, дружище, твои призраки и «Капричос» будут опубликованы, как бы они ни раздражали Великого инквизитора. Я грудью закрою тебя, и посмотрим, кто посмеет хотя бы приблизиться к тебе! Только потерпи немного – месяц-другой, а то и меньше, пока не будет подписан мир. Вот он может ускорить его заключение.

И Мануэль указал на Мигеля.