Той весной пришли печальные вести о судьбе дона Гаспара Ховельяноса. Инфант Мануэль отменил свой запрет инквизиции преследовать Ховельяноса, и вскоре старика разбудили посреди ночи в его имении близ Хихона и арестовали. Весь долгий путь до Барселоны еретику пришлось проделать пешком, связанным, на радость уличным зевакам, затем его отправили на остров Майорка и заточили в монастырь, в темную келью, лишив всякой связи с внешним миром и даже возможности читать и писать.

– Ya es hora – час настал! – сказал Гойя Агустину. – Я подготовлю «Капричос» к печати. Ты достанешь мне бумаги, и мы вместе отпечатаем их. Думаю, трехсот штук пока будет достаточно.

Агустин в последние недели с тревогой наблюдал за тем, как Франсиско старательно разжигает любопытство своих посетителей, намекая на таинственное содержимое сундука.

– Ты в самом деле решил?.. – изумленно пролепетал он.

– А тебя это удивляет? – с насмешкой откликнулся Франсиско. – Кое-кто еще недавно врывался ко мне в эрмиту и кричал: «Выдохся! Прогнил! Протух!» Тогда твоего дона Гаспара всего-навсего отправили в ссылку. А теперь он сидит на цепи в подземелье, без воздуха и света.

– Франчо, ты сошел с ума! – прорвало Агустина. – Ты хочешь погубить и себя, и меня? То-то господа инквизиторы обрадуются!

– Мы напечатаем триста экземпляров! – отрезал Гойя. – Другие мои друзья сочли бы это единственно верным решением. Например, твой Кинтана.

– Так я и думал! – с горечью воскликнул Агустин. – Этот Кинтана вскружил тебе голову своим фимиамом, своей дурацкой одой о твоем бессмертии.

– Мне наплевать на бессмертие, – спокойно возразил Гойя.

– Какая подлая ложь! – возмутился Агустин.

– Не бранись, – все так же невозмутимо ответил Гойя. – Тебя не поймешь: то ты не даешь мне покоя своими увещеваниями, мол, я должен служить своим искусством политике, то требуешь, чтобы я молчал – сейчас, когда они решили замучить дона Гаспара насмерть. Все вы одинаковы, политики и прожектеры. «Ученые болтают, храбрые действуют».

– Обнародовать «Капричос» – сейчас! – это безумие! – не унимался Агустин. – Идет война, у инквизиции развязаны руки. Приди в себя, Франсиско! Они скорее оправдают отцеубийцу, чем человека, распространяющего такие офорты. Это – самоубийство.

– Но-но! – прикрикнул на него Франсиско. – Я – испанец, а для испанца самоубийство – позор.

– Это самоубийство, – упрямо твердил Агустин. – И ты сам это понимаешь. И идешь на это не по велению совести и не ради политики. С тех пор как этой женщины не стало, тебе все опостылело, тебе не хватает в жизни цвета, и ты решил поиграть с колоритом, совершив какое-нибудь отчаянное сумасбродство. Вот истинная причина. Во всем виновата эта женщина. Она и с того света умудряется толкать тебя в пропасть!