Друзья Гойи тщетно пытались говорить с ним о смерти Каэтаны. Он угрюмо молчал. Они уже стали опасаться, что у него снова помутится рассудок. Но на этот раз рок смилостивился над ним.

Мрачный, молчаливый, расхаживал он по голым комнатам кинты, пытался воскресить в памяти образ Каэтаны. Но это ему не удавалось. Он видел лишь умирающую восковую куклу, замкнувшуюся в себе и источающую дурной запах. В своем последнем капризе она не пожелала открыть глаза. За месяцы, предшествовавшие ее внезапной смерти, его злоба на темные омуты этой души ослабла; теперь же, когда Альбы не стало, она с новой силой стеснила ему сердце.

Он гулял по дорожкам своего обширного сада с роскошной тростью в руке, по-арагонски гордо выпрямившись, надвинув на лоб боливар, погруженный в мрачные раздумья. Каэтаны больше не было, она навсегда ушла из его жизни, он знал это. Он не верил в поповские сказки про рай и ад, его рай и ад были от мира сего. Если Каэтаны больше нет на этой земле, значит ее нет совсем.

От нее не осталось ничего, и в этом виноват он. Его портреты Каэтаны – унылые, жалкие тени, в которых нет ни капли от сияющей полноты ее образа; даже беспомощный портрет этого ремесленника Агустина ближе к правде. Его собственное искусство оказалось несостоятельным. Наиболее успешными попытками отобразить ее душу стали «Капричос». Но в них он запечатлел лишь ее чертовскую ипостась, а на ее сияющую, чарующую сущность ни в рисунках, ни в портретах не было даже намека.

В народе говорят: «Мертвые открывают глаза живым». Мертвая Каэтана не открыла ему глаза. Он не понимал ее ни сейчас, ни когда-либо прежде. Как и она не понимала его. Такой далекой от понимания его искусства – «варварского и безвкусного» – не была ни одна из знакомых ему женщин. Может, именно «Капричос» и побудили ее изменить свое решение и убить его ребенка, не дать ему появиться на свет.

Он пытался быть к ней справедливым. Конечно, она возненавидела его с первого мгновения, как и он возненавидел ее с первого мгновения, – с того самого момента, когда увидел ее на подиуме. Никогда не мог он – и уже никогда не сможет – постичь ее до конца. Даже в минуты любовного упоения его страсть мешалась с ненавистью. Каэтана призналась ему в любви, когда он притворился спящим, он же не смог сказать даже мертвой, что любил ее.

По щекам его катились слезы, постыдные, недостойные, он оплакивал и ее, и себя. Но слезы ничего не смывали – ни ненависть, ни любовь.

Подло проклинать мертвую, беззащитную. Гойя перекрестился на деревянную фигуру Богоматери Аточской, ту самую, которую Каэтана завесила своей черной шалью в их первую ночь, чтобы Пресвятая Дева не видела их распутства.

– И прости ей прегрешения ее, как и мы прощаем должникам нашим… – произнес он.

Подлыми были даже его молитвы, ибо он ничего ей не простил.

В душе его зияла пустота, как в кинте. Прежде его жизнь била ключом, кипела новыми желаниями, страстями и делами. Теперь же он впервые испытывал скуку. Ничто не увлекало и не радовало его – ни женщины, ни вино, ни яства, ничто не грело – ни честолюбие, ни успех. Даже работа ему опостылела, противен был даже запах красок и вид мольберта.

Все было позади – и Каэтана, и искусство. Все, что мог, он уже сказал. «Капричос» лежали в сундуке, забытые, ненужные.

Но история с Каэтаной еще не закончилась. Ему не давала покоя несправедливость, которую совершили в отношении умершей королева и дон Мануэль. При мысли о том, что доктор и дуэнья томятся в тюрьме, а память Каэтаны оскорбляют дикие слухи, он приходил в ярость. Никто, кроме него, не смел быть несправедливым к покойной!

Не закончилась еще и история с «Капричос». «Искусство теряет смысл, когда оно перестает быть действенным», – сказал Кинтана. И он был прав. Для художника прятать от публики свой труд – все равно что для женщины убить своего ребенка еще во чреве.

Он пытался представить себе, что было бы, если бы он опубликовал «Капричос». Порой безрассудная отвага одного человека способна парализовать волю власть предержащих. Прежний, молодой Гойя, скорее всего, не устоял бы перед соблазном совершить подобный, отчаянно дерзкий шаг. К тому же если он сейчас покажет всему миру, что́ он думает об обидчиках Каэтаны, – разве это не будет искуплением его вины за то зло, которое он сам ей причинил? Искупительной жертвой умершей? Может быть, тогда она даже оценит значимость «безвкусных» «Капричос» и вместе со своей покойной Бригидой будет на том свете ломать голову над их смыслом.

Конечно, обнародовать «Капричос» было бы безумием; это ему говорили другие, это он и сам доказал себе вполне убедительно. Но неужели он стал настолько старым и холодным, что может действовать, только руководствуясь доводами разума? Неужели он превратился в сухаря вроде Мигеля? Трусливо прятать «Капричос» в сундуке, словно старуха, опасающаяся воров, было недостойно его.

– Я велел заложить карету. Ты поедешь со мной, – решительно, с мрачным видом объявил он Агустину, который, прервав работу, удивленно уставился на него и не решался ни о чем спросить. – Мы перевезем «Капричос» сюда, в кинту.

Они молча поехали на калье Сан-Бернардино, поднялись по лестнице в эрмиту и под удивленными взглядами жителей дома вынесли и погрузили в карету доски, офорты, сундук и тяжелый пресс. Им пришлось несколько раз подниматься и спускаться по узкой крутой лестнице, прежде чем карета была загружена.

Слуга Андрес хотел помочь им, но Гойя сердито остановил его. На обратном пути он тоже молчал и не сводил мрачного взгляда с сундука. Добравшись до кинты, они с Агустином перенесли все в мастерскую. Там Гойя поставил сундук к стене, на самое видное место.

В следующие дни его навещали герцогиня де Осуна, маркиз де Сан-Адриан и другие, считавшие себя друзьями Гойи.

– Вам, верно, хотелось бы знать, что у меня там в сундуке? – весело дразнил он их любопытство. – Может, как-нибудь и покажу. Вам будет интересно.

Был с визитом и корабельщик Себастьян Мартинес из Кадиса. «Мы с Вами оба понесли тяжелую утрату, Ваше превосходительство, – проворно написал он. – Ее высочество герцогиня была необыкновенная, удивительная дама. Закатилась последняя звезда на небосклоне старой Испании». Он участливо посмотрел на Гойю. «Горько видеть, как распыляется и расхищается наследство ее высочества, – продолжил он писать. – Многие картины просто исчезли. В том числе и та таинственная обнаженная Венера кисти Вашего превосходительства – бесследно и безвозвратно исчезла. Мое предложение: нельзя ли сделать так, чтобы некий надежный, исполненный благоговейного восторга к Вашей живописи и щедрый любитель искусства получил хотя бы копию?»

Гойя прочитал запись, лицо его омрачилось.

«Нет, нет, я ничего не говорил и не писал!» – быстро произнес сеньор Мартинес и, взяв лист, порвал его.

С участием и любопытством озирался он в мастерской; глаза его то и дело останавливались на сундуке. В конце концов он осведомился, над чем господин первый живописец работал в последние месяцы. Гойя, поколебавшись с минуту, улыбнулся и милостиво ответил:

– Мне лестно видеть, что такой искушенный и щедрый коллекционер проявляет интерес к моей работе.

Он достал из сундука несколько листов: сначала серию про ослов, потом истории с махами. Видя, с каким пониманием, удовольствием и волнением сеньор Мартинес рассматривает офорты, он решил показать ему и «Вознесение Каэтаны».

Сеньор Мартинес засопел, захихикал, покраснел.

– Я хочу это купить! – воскликнул он. – Я хочу купить все, что в сундуке! Продайте мне сундук вместе с его содержимым!

Речь его стала сбивчивой, бессвязной; схватив карандаш, он принялся писать, но ему не хватило терпения, и он снова заговорил, продолжая писать с лихорадочной быстротой:

– Дон Франсиско, вы видели мою коллекцию! Согласитесь: это ваше чудотворение должно храниться в Каса Мартинес! Plus ultra! – вот девиз Мартинесов. Plus ultra! – девиз и вашего искусства, дон Франсиско. Вы превзошли самого Мурильо! Продайте мне ваш сундук, ваше превосходительство! Вы не найдете более достойного, более благодарного ценителя и покупателя!

– Я назвал эти гравюры «Капричос», – сказал Гойя.

– Замечательное название! – восторженно откликнулся сеньор Мартинес. – Фантазии господина первого живописца – великолепно! Босх, и Брейгель, и Калло[146], вместе взятые, – и все проникнуто испанским духом, а значит, более страстно, более значительно!

– Но что вы, собственно, хотите покупать? – приветливо спросил Гойя. – Вы ведь увидели всего пару листов из целого цикла. В сундуке их в пять или в шесть раз больше. Если не в десять.

– Я покупаю всё! – заявил сеньор Мартинес. – Все доски и листы и сундук в придачу. Это твердое предложение. Назовите вашу цену, ваше превосходительство!