В эрмиту неожиданно явился доктор Пераль. Франсиско тотчас понял, что его привело к нему какое-то неотложное дело.

– Я должен сообщить вам кое-что важное, – сказал Пераль после обычных слов приветствия. – Я не сразу решился заговорить с вами об этом, и, может быть, мне вовсе не стоило этого делать. Но вы дали мне возможность увидеть донью Каэтану вашими глазами, в ваших «Капричос», а потом сделали меня свидетелем той сцены, когда подвергли испытанию способность доньи Каэтаны оценить произведение живописи, показав ей ее новый портрет. Осмелюсь предположить, что мы с вами оба можем считать себя близкими друзьями дукеситы.

Гойя молчал, его мясистое лицо был замкнуто, он ждал. Пераль нерешительно, начав издалека, продолжил говорить. «Не заметил ли Гойя в последнее время каких-либо перемен в Каэтане?» – спросил он. «Ах вот оно что, – подумал Франсиско. – Она заметила нашу с Агустином проделку, и Пераль пришел, чтобы предупредить меня».

– Да, – ответил он, – мне показалось, что донья Каэтана немного изменилась за последние дни.

– Верно, – откликнулся Пераль с нарочитой небрежностью. – Она и в самом деле изменилась. Она беременна.

Гойя сначала подумал, что ослышался. Но он знал, что все понял правильно. «Está preñada – она беременна», сказал Пераль. В груди у него все кипело, он старался подавить волнение. Пералю не следовало говорить ему этого, он не хотел этого знать, он не желал быть посвященным в отвратительные детали ее интимной жизни. Но Пераль продолжал открывать ему все новые нежелательные подробности, теперь уже прибегнув к помощи карандаша и бумаги.

«Прежде в таких случаях донья Каэтана своевременно принимала меры, чтобы избавиться от беременности. Но на этот раз она с первых же недель явно была намерена родить и лишь позже передумала. К сожалению, слишком поздно. И если она не изменит своего решения, результат может быть плачевным».

– Зачем вы мне это сообщаете? – зло произнес Гойя, прочитав его слова.

Пераль не ответил. Он молча смотрел на него, и Гойя окончательно убедился в том, о чем подумал с самого начала: что речь шла о его ребенке. Каэтана хотела родить его ребенка. А потом передумала.

Пераль написал: «Дон Франсиско, было бы хорошо, если бы Вы смогли убедить донью Каэтану отказаться от вмешательства».

– Это не мое дело – влиять на решения герцогини! – хрипло и очень громко ответил Гойя. – Я никогда этого не делал и не стану делать это сейчас.

«Preñada… Preñada» – это слово непрестанно сверлило его мозг. Она убила своего мужа, думал он, она убила мою Элену, она убьет и этого моего ребенка.

– Я не стану говорить с ней, я не скажу ей об этом ни слова! – повторил он громко.

Пераль побледнел. «Прошу Вас, дон Франсиско, поймите: вмешательство небезопасно!» – написал он в тетрадь. Гойя прочел, пожал плечами.

– Доктор, я не могу говорить с ней об этом, – произнес он со страдальческой миной, почти извиняясь. – Не могу.

Доктор Пераль больше ничего не сказал и не написал. Он вырвал исписанную страницу из тетради и разорвал на мелкие клочки.

– Простите мне мою резкость, дон Хоакин, – сказал Гойя.

Он достал из сундука «Капричос» и отыскал среди них два рисунка. На одном Каэтана кощунственно возносится на небеса или летит в преисподнюю на облаке из трех мужских голов, на другом двуликая Каэтана изображена в объятиях страстного любовника, в окружении всякой нечисти, а вдали – сияет воздушный замок.

– Не хотите взять эти листы, доктор? – спросил он.

– Спасибо, дон Франсиско, – ответил Пераль, густо покраснев.

Спустя несколько дней Гойе привезли записку от Пераля с просьбой немедленно поспешить в Монклоа. Он приехал, увидел лицо Пераля и понял, что надежды нет.

В затемненной комнате, где лежала Каэтана, было набрызгано духами, но они не могли перебить сладковатый тошнотворный запах, исходивший из алькова. Занавески алькова были задернуты. Пераль жестом показал Франсиско, чтобы он раздвинул их, и вышел. Франсиско раздвинул занавески. На краю кровати неподвижно, словно каменное изваяние, сидела дуэнья. Франсиско подошел к ложу с другой стороны.

Каэтана лежала с лицом восковой куклы, ввалившиеся глаза ее были закрыты. Высокие дуги бровей часто казались Франсиско арками огромных ворот, но узнать, что происходит за этими воротами, он так и не смог. Сейчас он вдруг почувствовал жгучее желание, чтобы эти опущенные восковые веки поднялись хотя бы на миг. Он знал эти глаза, за которыми лишь угадывался калейдоскоп мимолетных чувств и которые так и остались для него загадкой. Но если бы она сейчас хотя бы приоткрыла глаза, он бы наконец увидел правду!

В его памяти вдруг необыкновенно отчетливо – так отчетливо, что он почти ощутил их физически, – прозвучали последние слова, которые он унес с собой из мира звуков в свое ледяное безмолвие, ее слова: «Я всегда любила только тебя, Франчо, только тебя, мой глупый, старый, некрасивый чудак, мой единственный. Только тебя, упрямого строптивца. Только тебя». А ведь она знала, что любовь к нему погубит ее; ей это пророчили и мертвая Бригида, и живая Эуфемия. Она осознанно выбрала эту любовь и смертельную опасность. А он, сколько она ни просила его, даже не написал ее. Он не мог написать ее. А может, он не писал ее, чтобы не подвергать опасности. И вот она лежит перед ним и все равно умирает.

Он неотрывно смотрел на нее. В голове его теснились путаные мысли. Нет, он не мог представить себе, что она умрет, что это горячее, капризное, надменное сердце перестанет биться. Он мысленно приказывал ей пошевелиться, открыть наконец глаза, узнать его, заговорить с ним. Он ждал этого c нетерпением, граничащим с яростью. Он проклинал ее в душе за то, что она опять мучит его своими капризами. Но она не открывала глаз, не размыкала уст, она была занята своей немощью, своим переходом в загробный мир, своим умиранием.

Его охватило чувство страшного одиночества, страшной отчужденности. Они были с ней так тесно связаны, так близки, как только могут быть близки два человека, но так и остались чужими друг другу. Как мало она знала его мир, его искусство! И как мало он знал ее. Его «Тантал» оказался ложью: она не открыла глаза, она умирала.

К нему подошла донья Эуфемия, с суровым, враждебным лицом, и написала в его тетради: «Вам нужно уйти. Сейчас сюда придет маркиза де Вильябранка». Гойя понял дуэнью: все эти годы он бесчестил герцогиню Альбу и теперь должен дать ей хотя бы достойно умереть. Он с трудом сдержал улыбку. Этой последней представительнице рода герцогов Альба больше подошло бы отдать Богу душу со словами дерзкой, вызывающей насмешки. Но она лежала, придавленная к постели слабостью, от нее исходил тяжелый дух, и смерть ее не станет достойнее оттого, что наступит не при нем, а в присутствии маркизы де Вильябранка.

Дуэнья проводила его до двери.

– Это вы погубили ее, господин первый живописец, – сказала она, глядя на него с безграничной ненавистью.

Пераль стоял в аванзале. Они молча поклонились друг другу.

Через зал уже спешил священник со Святыми Дарами. Гойя вместе со всеми преклонил колени. Каэтана так же не заметит священника и маркизу де Вильябранка, как не заметила его, Франсиско.

Мадридцы, скорые на слухи, и в этот раз тотчас же заговорили об отравлении, приписывая убийство иноземке, итальянке, королеве, которая якобы приказала отравить свою соперницу. Враждебность, с которой все относились к Альбе со смерти герцога, сменилась состраданием, любовью, почитанием. Все пересказывали друг другу трогательные истории о том, как просто она держала себя с бедными горожанами, без всякой спеси, словно те были ей ровней, как играла с уличными детьми в бой быков, как охотно и щедро дарила деньги всякому, кто просил ее о помощи.

В ее похоронах участвовал весь Мадрид. Траурные торжества были обставлены с подобающей случаю роскошью и пышностью, маркизы Вильябранка не пожалели денег, но даже не пытались изображать на лицах скорбь. Только добросердечная донья Мария-Томаса искренне оплакивала Каэтану, которая была так красива, но так рано и так ужасно завершила свой земной путь. Старая маркиза с презрением смотрела на горе народа. Каэтана любила чернь, а чернь любила ее. Надменное лицо доньи Марии-Антонии словно окаменело. Та же рука, которая по воле этой забывшей свой долг распутницы убила ее любимого сына, теперь пресекла и ее собственную жизнь. Вместо молитв об упокоении души усопшей маркиза шептала проклятия.

В своем завещании герцогиня Альба щедро одарила дуэнью Эуфемию, камеристку Фруэлу и множество слуг в своих многочисленных имениях, не забыла и придворного шута Падилью. Это было весьма своеобразное завещание. Она оставила денежные суммы – порой довольно высокие – людям, которых почти не знала, – каким-то студентам, когда-то случайно повстречавшимся ей на пути, слабоумному нищему монаху, которого однажды приютила у себя в одном из своих поместий, ребенку, подкидышу, найденному в одном из ее замков, нескольким актерам и тореадорам. Первому живописцу короля Франсиско де Гойя-и-Лусьентесу донья Каэтана оставила лишь простое кольцо, а его сыну Хавьеру небольшую ренту. Зато ее врач Хоакин Пераль получил полмиллиона реалов, одно из андалузских поместий и несколько ценных картин.

Донья Мария-Луиза была раздражена тем, что многие драгоценности Альбы, предмет ее зависти, достанутся каким-то плебеям, а не ей: вопреки обычаю Каэтана ничего не завещала их католическим величествам. Дон Мануэль тоже был разочарован. Он надеялся выгодно выменять некоторые картины из галерей Альбы у главного наследника, маркиза де Вильябранка. И вот теперь они переходили в собственность этого мерзавца доктора Пераля, известного своей несговорчивостью.

Поэтому и королева, и премьер-министр очень обрадовались, когда дон Луис-Мария, маркиз де Вильябранка, четырнадцатый герцог Альба, опротестовал завещание. Донья Каэтана была доверчива и неопытна в коммерческих делах. У наследников возникло подозрение, что некоторые лица из числа упомянутых в завещании, прежде всего чересчур щедро одаренные врач, дуэнья и камеристка Фруэла, хитростью добились от герцогини своей доли наследства. Подозрительной казалась и сама внезапная смерть герцогини. Ее родственники предполагали, что алчный врач, страстный коллекционер, добившись от герцогини, чтобы та включила его в завещание, решил ускорить вступление в свои наследные права и устранил завещательницу.

Королева рассудила, что судебный процесс против доктора разом пресечет нелепые слухи о причастности ее августейшей особы к смерти Каэтаны. Она поручила дону Мануэлю лично позаботиться о выяснении всех обстоятельств смерти ее первой статс-дамы и проверить законность ее завещания.

Против доктора Пераля, дуэньи и камеристки Фруэлы был начат процесс по обвинению в captación de herencia – получении наследства обманным путем. Обвиняемых заключили под стражу, на наследство был наложен арест. Вскоре выяснилось, что завещательница действовала «под недопустимым давлением». Завещание было объявлено недействительным. Судебный процесс против троих обвиняемых продолжился.

Опротестованная часть наследства отошла к законному наследнику, новому герцогу Альбе. Тот предложил дону Мануэлю выбрать из коллекций покойной герцогини несколько картин и принять их в дар в знак благодарности за его деятельную помощь в разбирательстве по поводу наследства. Впрочем, некоторые из картин, приглянувшиеся инфанту, загадочным образом исчезли еще до этого любезного предложения. Донью Марию-Луизу, милостиво способствовавшую расследованию таинственной смерти доньи Каэтаны, новый герцог Альба нижайше просил оказать ему честь, приняв на память часть драгоценностей из наследства его дорогой усопшей родственницы.