Гойя любил извлекать уроки из впечатления, которое его картины производили на других. Увидев, что друзья, несмотря на искреннее желание и живой, непредвзятый интерес, не поняли многого из его «Капричос», он отложил в сторону слишком сложные для восприятия листы, слишком личные по содержанию, а остальные объединил в небольшой цикл.

На первом месте он расположил простые, понятные сюжеты и истории. За этими картинами «реальной жизни» следовали офорты, изображающие демонов, призраков и прочую нечисть. Такой порядок облегчал понимание целого. Реальный мир подводил зрителя к границе с миром демонов, который, в свою очередь, открывал ему глаза на действительность, на мир людей. Таким образом его собственная история, представленная в «Капричос», эта фантасмагория любви, славы, счастья, разочарований, приобретала нужный ему смысл, становилась историей каждого испанца, историей Испании.

Разобрав листы и разложив их по стопкам, он принялся обдумывать названия для каждого из них. Ведь любому хорошему рисунку – как и хорошему христианину – подобает иметь имя. Поскольку он не был силен в сочинительстве, ему порой подолгу приходилось искать подходящее слово, но это занятие доставляло ему удовольствие. Если название казалось ему слишком невыразительным, он добавлял к нему краткий комментарий. В конце концов каждый лист был снабжен не только названием, но и комментарием. Иногда подпись выглядела безобидной, зато комментарий звучал язвительно, иногда наоборот: простодушно-назидательный комментарий словно сглаживал острую двусмысленность названия. Тут было все: поговорки, злые шутки, народные приметы, иронично-благочестивые поучения, задорные, лукавые намеки и глубокомысленные сентенции.

«Тантал», – озаглавил он, например, рисунок, изображающий безутешного любовника над телом «мертвой» возлюбленной, которая украдкой наблюдает за своим кавалером, и высмеял себя в комментарии: «Не будь он таким скучным мужланом, она бы воскресла». Подпись под изображением маскарада гласила: «Никто не узнаёт себя», лист со старухой, прихорашивающейся перед зеркалом к своему семидесятипятилетнему юбилею, он назвал: «До самой смерти». Маху за туалетом, рядом с которой с четками в руке молится сводница Бригида, он прокомментировал словами: «Она верно поступает, молясь за нее, – чтобы Бог послал ей счастье и оградил от зла, от цирюльников, лекарей и судебных исполнителей, дабы она стала ловкой, искусной и угождала всем не хуже ее покойной матери». А под изображением бедной блудницы, стоящей перед секретарем Священного трибунала, оглашающего ее приговор, написал: «Негоже, негоже так поступать с честной женщиной, которая за кусок хлеба столь усердно и плодотворно служила всему свету!» Лист, на котором ведьма, сидя на плечах сатира, дает кощунственный обет блаженнопочившим праведникам, он прокомментировал так: «Клянешься ли ты исполнять волю своих наставников и начальников и чтить их? Мести амбары? Звенеть бубенцами? Выть и визжать? Летать, помазывать, сосать кровь, раздувать огонь, жарить? Делать все, что велят?» – «Клянусь». – «Славно, дочь моя. Отныне ты – ведьма. Поздравляю!»

Он долго думал, каким листом начать цикл. В конце концов остановил свой выбор на рисунке, изображающем его самого – где он упал головой на стол, закрыв глаза руками, чтобы не видеть призраков. Он назвал его «Idioma universal». Но потом, решив, что это звучит слишком самонадеянно, переименовал его в «Сон разума» и пояснил: «Пока разум спит, фантазия в сновидениях рождает чудовищ. В союзе же с разумом фантазия становится матерью искусств и всех их чудотворений».

Завершал цикл новый, специально для этого выполненный рисунок: огромный, необыкновенно уродливый монах с перекошенным от ужаса лицом, за ним и перед ним – еще два урода в рясах, а на переднем плане – один из тех безмозглых ленивцев, грандов-грызунов; из их широко раскрытых пастей рвется вопль: «Ya es hora!»[145]