Гойя никого не принимал в своей эрмите и делал исключение только для тех, кто являлся по неотложному делу. Лишь один человек мог навещать его в любое время – Каэтана.

Она никогда не спрашивала его о работе. Но однажды, против обыкновения, сказала:

– Твоя мастерская в последнее время заменила тебе дом. Чем ты, собственно, занимаешься?

– Рисую, – ответил он. – Разные выдумки. Так, причуды, забавы. А для этого как раз очень подходит новый способ акватинты[143]. Но, повторяю, ничего особенного – фантазии, капричос.

Гойя рассердился на себя за то, что так пренебрежительно отозвался о своих работах. Он надеялся, что Каэтана не попросит его показать ей их, и в то же время ждал этого.

Она не попросила. И Гойя вдруг неожиданно для себя произнес:

– Если хочешь, я покажу тебе что-нибудь.

Он показал ей первые попавшиеся листы, отложив в сторону те, в которых можно было заметить намек на нее или сходство с ней. Она просмотрела их, как всегда, молча и быстро. Глядя на уродливую старуху, прихорашивающуюся перед зеркалом, она с удовлетворением заметила:

– Это лучше не показывай своей донье Марии-Луизе.

Об остальных рисунках она не сказала ни слова.

Гойя обиженно поджал губы. И показал ей листы, на которых была изображена она сама. Она рассматривала их с тем же вежливым равнодушием. О флиртующей галантной парочке с двумя собачками у ног, изображавшей ее и его самого, она сказала:

– Это им не понравится, твоей Пепе и дону Мануэлю.

Гойя на мгновение опешил. Но ведь он же сам надписал лист: «Никто не узнаёт себя».

Листы с призраками она изучала дольше, чем обычно рассматривала его картины.

– Бригида вышла очень хороша, – похвалила она.

Но большинство рисунков оставили ее равнодушной или даже вызвали у нее неприязненное чувство.

– Странно, – сказала она в заключение. – Ты называешь это забавами. Признаться, я представляла себе твои забавы несколько веселее. «Nous ne sommes pas amusées»[144], – прибавила она с едва заметной злой усмешкой.

Потом взяла его тетрадь и написала: «Признаться, многое здесь мне кажется грубым, варварским».

– А многое – безвкусным, – прибавила она устно, отчетливо произнося слова.

Гойя был поражен. Он ожидал, что она, посмотрев на его рисунки, с содроганием отвернется; его не удивило бы, если бы она возмутилась. Но такой реакции он никак не ожидал. Варварство? Безвкусица? Перед ней были итоги, плоды познания последних пяти лет, этой счастливой и бесконечно горькой поры. Он, можно сказать, совершил смертельно опасное плавание и открыл свою Америку. А у нее при виде этого не нашлось других слов, кроме «безвкусица»! Суждение грандессы. Ей можно отплясывать десмайо, ей позволительно отправить на тот свет мужа, ставшего для нее обузой. А если он, Гойя, вызывает и побеждает демонов, которые хотели его уничтожить, то это – безвкусица!

Но уже через минуту он совладал со своей злостью. Ему следовало предвидеть это, он не должен был показывать ей рисунки. «Idioma universal», – мелькнуло у него в голове. Юный Кинтана заблуждается. Он улыбнулся.

– Что тебя так развеселило? – спросила она.

– То, что я тут нарисовал, – ответил он и, сложив «Капричос», убрал их в сундук.

На следующий день он нарисовал мужчину и женщину, привязанных вместе к дереву и отчаянно пытающихся освободиться друг от друга; над головами у них распростер крылья огромный сыч в очках, одной лапой вцепившийся в ствол дерева, другой в волосы женщины. Ховельянос и Кинтана, верно, примут этого сыча в очках за церковь с ее законами, охраняющими нерасторжимость священных брачных уз, подумал Гойя. Мануэль увидит в этом сыче рок, связавший Мигеля с Лусией, Мигель, в свою очередь, решит, что это союз Мануэля и Пепы. Но он-то знает, что при всей справедливости этих толкований рисунок изображает к тому же и его собственную неразрывную связь с Каэтаной.

Через несколько дней на «Виллу Глухого» неожиданно явился с визитом доктор Пераль. Гойя, недоверчивый от природы и ставший еще более подозрительным, с тех пор как оглох, решил, что Пераль приехал по поручению Каэтаны. Вот, стало быть, какое действие оказало на нее его новое искусство! В первое мгновение у него потемнело в глазах от ярости. Но он быстро совладал с собой и даже нашел в себе силы посмотреть на поведение Каэтаны с другой, комической стороны. Она ведь и не скрывала своего отношения к его рисункам, и если себя она приняла за Пепу, то почему бы ей не принять его за сумасшедшего?

– Признайтесь, доктор, – сказал он с нарочитой веселостью, – вы ведь приехали по просьбе доньи Каэтаны? Чтобы узнать, не сошел ли я с ума?

Пераль в том же игривом тоне ответил:

– И да и нет, дон Франсиско. Донья Каэтана и правда советовала мне заглянуть к вам, но не как к бывшему пациенту: я пришел к художнику Гойе. Я уже давно не видел ваших новых произведений. А тут как раз герцогиня рассказала мне, что вы в последнее время так плодотворно трудились и создали целую уйму рисунков и офортов. Вы же знаете, как я восхищаюсь вашим талантом. Буду рад и почту за честь увидеть что-нибудь из ваших новых работ.

– Не лукавьте, дон Хоакин, – ответил Франсиско. – Каэтана сказала вам, что я заперся от всех и рисую всякий вздор. Она сказала вам, – продолжил он вдруг уже со злостью, – что я снова спятил, рехнулся, что я одержим странными, бредовыми идеями… – Он говорил, все больше распаляясь гневом. – Что я сошел с ума, что я душевнобольной, слабоумный, умалишенный, буйнопомешанный, что я – взбесившийся идиот! – Он уже кричал. – У вас ведь для этого много ученых слов, обозначений, подразделений и рубрик!

«Надо взять себя в руки, – подумал он, – иначе он и в самом деле скажет ей, что я спятил».

Доктор Пераль очень спокойно ответил:

– Донья Каэтана нашла ваши рисунки странными. Однако во время нашего путешествия по Италии я заметил, что у герцогини весьма своеобразный – чтобы не сказать своевольный – взгляд на искусство. Впрочем, я и раньше обращал на это внимание.

– Да, у ведьм своя теория искусств, – сказал Франсиско.

– К тому же вы и сами знаете, сколько предубеждений встает на пути мастера, создающего что-то новое, – продолжал Пераль, пропустив его слова мимо ушей. – Не смею настаивать, но прошу вас, не сочтите за праздное любопытство и тем более за врачебный интерес мое горячее желание увидеть то, что вы сделали.

После глупой болтовни и не менее глупого поведения Каэтаны Франсиско хотелось услышать мнение сведущего в искусстве и к тому же сдержанного человека.

– Приходите завтра после обеда в мою мастерскую на калье Сан-Бернардино. Нет, не завтра, – спохватился он. – Завтра вторник, несчастливый день. Приходите в среду. Впрочем, не могу сказать с уверенностью, что вы меня там застанете.

Пераль пришел в среду. Гойя был в мастерской.

Он показал ему некоторые из «сатир» и не мог не заметить, с каким жадным вниманием знатока дон Хоакин принялся их рассматривать. Он показал ему еще несколько листов, в том числе и «Капричос». Почувствовав, с каким наслаждением Пераль вдыхает исходящий от них запах ладана и серы, он показал ему Каэтану, на головах мужчин летящую на шабаш, и с удовлетворением отметил огонь злорадства, вспыхнувший в глазах Пераля.