Под влиянием размолвки с Мигелем дон Мануэль передумал отправлять в ссылку Ховельяноса королевским указом. Вместо этого он в личной беседе объяснил дону Гаспару, что его присутствие в Мадриде – это постоянный вызов проримскому духовенству и Великому инквизитору, что крайне неблагоприятно сказывается на политике его величества. Поэтому он рекомендует ему удалиться в свою родную Астурию, причем правительство ожидает, что он отправится в Хихон не позднее чем через две недели.

Дон Мигель, удрученный тем, что главная вина за тяжкий жребий дона Гаспара лежит на Лусии, уговаривал его ехать не в Астурию, а во Францию. Он и сам, ввиду того что разрыв с Мануэлем сделал его дальнейшее пребывание в Испании небезопасным, был склонен искать прибежища в Париже. Но пока не мог решиться на это, не желая показаться трусом в глазах Лусии, и употребил все свое красноречие, чтобы убедить хотя бы своего глубоко почитаемого друга покинуть Испанию.

– Хорошего же вы мнения обо мне! – возмущался Ховельянос. – Не успею я пересечь Пиренеи, как за моей спиной раздастся злорадный смех моих врагов! Я не дам повода этому негодяю Мануэлю праздновать триумф – вот, мол, полюбуйтесь вашим героем! Удрал, уже и след его простыл! Нет, дон Мигель, я остаюсь.

Накануне отъезда, прежде чем во второй раз отправиться в бессрочную ссылку, дон Гаспар собрал у себя друзей. Среди них были Мигель, Кинтана, Гойя, Агустин и, как ни странно, доктор Пераль.

Заметно постаревший «бунтарь» нес свой крест с достоинством, какого от него и ожидали. Понятно, что дон Мануэль стремится отвлечь внимание от своих внешнеполитических неудач посредством жесткой внутренней политики, объяснял он гостям. Но мир с Англией уже не за горами, и тогда поджавший хвост, беспринципный карьерист, несомненно, постарается примирить буржуазию и свободомыслящих людей. Таким образом, его, Ховельяноса, ссылка продлится недолго.

Друзья слушали дона Гаспара со смущенными лицами. Они не разделяли его оптимизма. Жестокость, с которой Мануэль расправился с Уркихо, вселяла в них тревогу за судьбу Ховельяноса.

Первым высказался в этом смысле доктор Пераль. После неловкой паузы он в своей спокойной, рассудительной манере заметил, что, раз уж Мануэль сделал первый шаг, едва ли он остановится перед следующим. Поэтому высокочтимому дону Гаспару было бы разумнее отправиться не в Хихон, а в Париж. Все присутствующие поспешили согласиться с мнением доктора. Особенно горячо поддержал его молодой Кинтана.

– Вы должны оградить себя от посягательств этого мстительного мерзавца не только ради себя, но и ради Испании! – воскликнул он. – Без вас мы не мыслим себе борьбы за свободу и просвещение!

Единодушие друзей, прежде всего мольбы Кинтаны, чью пылкость и добродетель он высоко ценил, очевидно, произвели впечатление на несговорчивого дона Гаспара. Он переводил задумчивый взгляд с одного на другого. Но потом вдруг почти весело ответил:

– Друзья мои, мне кажется, вы напрасно так тревожитесь обо мне. Но даже если мне суждено погибнуть в Астурии, для прогресса это было бы полезнее, чем если бы я сидел в Париже как жалкий беженец, предающийся праздной болтовне. Никто из павших в борьбе за прогресс не умер напрасно. Хуан Падилья был побежден, но он живет и поныне и продолжает борьбу.

Франсиско хоть и не разобрал всех слов дона Гаспара, но смысл сказанного понял и лишь с трудом скрыл грустную усмешку. Конечно, Падилья живет, но кто он? Всеми забытый придворный шут Каэтаны, жалкий, искалеченный карлик Падилья, призрак замка Каса де Аро в Кадисе.

Доктор Пераль заговорил о генерале Бонапарте. Он, без сомнения, искренне старается распространить просвещение во всей Европе. К сожалению, в Испании политика дона Мануэля вынуждает Бонапарта пока что прибегать для этого к военной силе. Это вызывает недовольство испанского народа, и первый консул едва ли захочет еще больше раздражать его, поощряя реформы в духе просвещения и на Пиренейском полуострове. Положение вещей таково, что Наполеон не станет чинить препятствий премьер-министру в его борьбе с вольнодумством.

– Поэтому, – заключил Пераль, с присущей ему настойчивостью возвращаясь к ранее сказанному, – на вашем месте, дон Гаспар, я бы не рискнул остаться в Испании.

Остальные гости, в особенности дон Мигель, ожидали, что Ховельянос даст упрямому советчику решительный и громогласный отпор. Однако дон Гаспар сдержался.

– Я без горечи вспоминаю время своей последней ссылки, – сказал он. – Вынужденная праздность оказалась весьма кстати. Я охотился, вволю читал, занимался наукой, писал – одним словом, не терял времени даром. И если Провидению угодно вновь отправить меня в мои горы, значит в этом есть свой резон.

Друзья вежливо промолчали, но остались при своем мнении. Если изгнаннику Уркихо не дают чернил и бумаги, едва ли можно надеяться, что дону Гаспару позволят в Астурии написать вторую книгу в том же духе, что и «Хлеба и корриды!».

– Друзья мои, – попытался утешить их Ховельянос, – за поражением, которое мы сейчас потерпели, вы не должны забывать о том, чего удалось достичь благородному и бесстрашному Уркихо. В конце концов он сумел добиться независимости испанской церкви. Огромные суммы, которые в виде оброка получал Рим, теперь остаются в стране. Что значат перед лицом таких успехов мелкие неприятности, выпавшие на долю мне!

Но тут заговорил Агустин.

– Дон Гаспар, уж если они дерзнули выслать из Мадрида вас, – мрачно произнес он, – им ничего не стоит отменить эдикт.

– Этого они не посмеют! – воскликнул Ховельянос. – Они не допустят, чтобы Рим снова подмял нас под себя и принялся сосать из нас последние соки. Верьте мне, друзья: они не решатся на это! Эдикт они не отменят!

Друзьям приятно было слышать эти утешительные слова, но в душе они огорчились наивности Ховельяноса. Даже далекий от политики Франсиско удивился, что после стольких тяжких испытаний дон Гаспар все еще с детским простодушием смотрит на мир через розовые очки.

Он взглянул на висевший на стене портрет Ховельяноса, написанный много лет назад, когда тот был еще не стар, а сам он еще очень молод. Плохой портрет. Если бы он писал его сегодня, он бы дал зрителю почувствовать, что дон Гаспар при всем своем пошлом пафосе скорее трогателен, чем смешон. Вот он решил остаться во власти всемогущего врага, вместо того чтобы поскорее перебраться через Пиренеи. Он так и не усвоил простой истины: если хочешь бороться и достичь цели, нужно для начала остаться в живых. И все же глупость Ховельяноса не заслуживала презрения; напротив, Гойя даже восхищался упрямством, с которым дон Гаспар следовал своим нравственным принципам.

Вдруг он заметил, что Ховельянос обращается к нему.

– Дон Франсиско, теперь вы должны занять мое место здесь, в Мадриде, – говорил дон Гаспар. – Сегодняшние властители удивительно слепы и не видят, сколь велика роль ваших картин в борьбе с мракобесием и тиранией. Вы должны воспользоваться этой слепотой короля и грандов и их благосклонностью к вам. Вы не можете стоять в стороне. Не упускайте эту возможность отразить как в зеркале наш развращенный век. Стоит вам захотеть, и вы станете новым Ювеналом, грозой мадридского двора и столицы.

Как раз этого Гойе хотелось меньше всего. Его так и подмывало ответить резкостью на высокопарные фразы и наглые призывы дона Гаспара. Но он понимал, что старика ждет неопределенная участь и что он, как и всякий, кто берет на себя тяжкое бремя, имеет право и от других требовать готовности к жертвам.

– Боюсь, дон Гаспар, – вежливо ответил он, – что вы переоцениваете роль моего искусства. Правительство потому и проявляет ко мне снисходительность, что знает, насколько ничтожно влияние моих картин. И если король и гранды позволяют мне изображать их такими, какие они есть, то делают это из высокомерия. Они считают себя настолько великими, что никакая правда, от кого бы она ни исходила – от придворных шутов или от придворных живописцев, – не способна умалить это величие.

– Вы несправедливы к себе, дон Франсиско! – пылко возразил Кинтана. – Все, что можем сделать мы, сочинители, – это ласкать слух горстки образованных людей благозвучием изысканного кастильского наречия. А ваша «Семья Карлоса» или ваши фрески в церкви Сан-Антонио-де-ла-Флорида трогают сердца всех. Idioma universal.

Франсиско приветливо посмотрел на Кинтану, но ничего не ответил. Его мало заботил и дальнейший ход дискуссии. Он снова принялся рассматривать портрет Ховельяноса, и ему стало жаль, что тот уезжает и лишает его возможности написать его еще раз.