В долине реки Мансанарес, неподалеку от замка Каса-дель-Кампа, где любил охотиться король, в Ла-Флориде, стояла маленькая церковь Святого Антония Падуанского. Возвращаясь с охоты, король часто совершал в ней вечернюю молитву. Когда она обветшала, дон Карлос, любивший строить, поручил архитектору Вентуре Родригесу обновить ее. Родригес питал слабость к веселым, нарядным сооружениям, характерным для шестидесятых и семидесятых годов. Он предложил превратить церковь Сан-Антонио-де-ла-Флорида в изящную бонбоньерку, и дон Карлос охотно согласился. Гойю, в прошлом автора прелестных, веселых шпалер, попросили расписать обновленную церковь.

Тот обрадовался заказу. То, что католический король, несмотря на недвусмысленную угрозу Священного трибунала в виде приглашения на аутодафе, поручил роспись своей любимой церковки именно ему, было хорошим щитом от дальнейших нападок Великого инквизитора. С другой стороны, каждый раз, работая над картинами на религиозные сюжеты, он чувствовал некоторую тревогу и беспокойство.

– Конечно, если ты художник, а не ремесленник, ты можешь написать что угодно. Но изображение святых – дело особое, и я в этом не очень-то силен. Черта я напишу в два счета, мне не раз доводилось видеть его, а вот святые мне попадались редко.

Ему нужно было изобразить одно из главных чудес святого Антония: невинного человека судили за убийство, которого он не совершал, и святой Антоний воскресил убитого, чтобы тот подтвердил невиновность подсудимого.

Гойю, оставившего позади время душевных невзгод и страданий и вернувшегося к легкой, беззаботной жизни, не привлекала тема убийств и святых чудотворцев. Но он нашел выход.

Он добросовестно написал на купольном своде сцену чудесного воскрешения: святой Антоний в рясе францисканца застыл на фоне серого неба в выразительной позе, наклонившись вперед; из гроба поднимается полуистлевший труп, еще скованный могильным холодом, а рядом в благодарственной молитве воздевает к небу руки жертва неправедного суда. Но чудо совершается на глазах у многочисленных зрителей, и вот их-то, этих зрителей, Гойя написал с особой любовью. В этом и заключался найденный им выход. Святой, мертвец и неправедно обвиненный были для него лишь статистами, главным же героем картины он сделал толпу. И в эту толпу он вдохнул настроение, в котором теперь жил, всю свою новую, радостную, умудренную знанием и опытом молодость.

И изобразил он не современников святого Антония, а скорее мадридцев своего поколения, настоящих, в том числе и обитателей Манолерии. И свершившееся чудо вызвало в них не столько благоговение, сколько восторг, сродни тому, что они испытывали во время особенно яркой корриды или в театре, глядя auto sacramental в хорошем исполнении. Эти зрители следят за происходящим, облокотившись на балюстраду, украшенную роскошным покрывалом, болтают друг с другом, комментируя увиденное, а несколько мальчишек даже сидят на балюстраде верхом. Многие с живым интересом деловито осматривают полуистлевшего мертвеца – действительно ли он ожил, другие довольно безучастно наблюдают сцену воскрешения или просто весело болтают на темы, явно не имеющие никакого отношения к чуду, а кто-то даже флиртует. На несправедливо обвиненного никто не обращает внимания.

Своды притвора, арки купола и люнеты окон Гойя расписал херувимами и другими ангельскими чинами. Непривычно красивые, женоподобные ангелы с круглыми, чувственными лицами были одеты, как предписывалось инквизицией, но заметно старались выставить свои прелести напоказ. Этих ангелиц Гойя писал с особым удовольствием. Кроме крыльев, в них нет ничего ангельского, зато лица их он наделил той особой анонимностью, в которой все же проскальзывают легко узнаваемые черты, как это умел делать только он один. Это были лица женщин, хорошо знакомых не только ему.

Расписывая церковь Сан-Антонио, Франсиско вновь превратился в того беззаботного, веселого Гойю, каким он был в первые годы при дворе, когда неистово, без меры упивался этой легкой, беспечной жизнью. Глухоту он теперь воспринимал всего лишь как маленькое досадное неудобство, он снова стал махо в костюме придворного, шумливым, подчеркнуто нарядным, гордым своей причастностью к этой элитарно-праздничной жизни.

Он купался в последних лучах своего веселого, беззаботного прошлого. Фрески в церкви стали новыми шпалерами, созданными, впрочем, гораздо более искусным художником, гораздо больше понимавшим в колорите, освещении и движении.

Церковь находилась неподалеку от его кинты и от дворца Буэнависта. Каэтана часто навещала его и смотрела, как он работает. Бывал здесь и Хавьер, а Агустин и вовсе почти постоянно был рядом. Наведывались в Сан-Антонио и другие друзья Гойи, гранды и грандессы и даже завсегдатаи погребков в Манолерии. Работа спорилась. Все с восторженным любопытством наблюдали, как проворно и ловко Франсиско карабкается по лесам или пишет, лежа на спине. И не могли надивиться, как из ничего возникает эта шумная, пестрая толпа, эти ядреные, резвые херувимы, эти возбуждающие блудные помыслы ангелицы.

Через два дня после того, как Гойя объявил о завершении работы, король со свитой, возвращаясь с охоты, посетил церковь.

Дамы и кавалеры в охотничьих костюмах заполнили маленькую, скудно освещенную церковь, теперь, однако, казавшуюся светлее и веселее благодаря пестрой толпе крылатых и бескрылых мадридцев, которыми ее населил Гойя. Гранды и грандессы немного смутились при виде такой в высшей степени светской трактовки религиозного сюжета. Но ведь и другие – в первую очередь, конечно, иностранные – мастера порой очень весело и красочно изображали великие события. У самих высокородных зрителей в последние недели забот было более чем достаточно, и им импонировало, что этот глухой, стареющий человек с таким воодушевлением создал здесь такой светлый, жизнеутверждающий мир образов. Им было приятно хотя бы на несколько минут перенестись в те годы, когда они и сами были так же беззаботны и веселы, как эти ангелы и эта толпа. На фресках, в сущности, была изображена счастливая история: не часто жертве неправедного суда выпадает спасительный жребий заступничества святого чудотворца, и при виде такого светлого, радостного чуда в сердцах зрителей рождалась надежда на то, что Господь, возможно, и им ниспошлет чудо и избавит их от войны, от французов и от вечных денежных затруднений.

Так рассуждали придворные, которые про себя уже горячо одобрили увиденное. Но они молча ждали, что скажет король. Ждать им пришлось долго. В церкви повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь доносившимся снаружи приглушенным говором толпы, ржанием лошадей и топотом копыт.

Карлос не торопился высказывать свое мнение, не зная, как отнестись к этой живописи. Он не был ханжой, он любил шутки, ему и в молитве были чужды дух фарисейства и суровый аскетизм, он, в сущности, ничего не имел против веселых, радостных лиц и ярких одежд в картинах на религиозные темы; к тому же он сам выразил желание, чтобы его церковь стала светлой и нарядной. Но то, что сделал его первый живописец, показалось ему слишком светским и фривольным. В этих ангелицах не было ничего ангельского.

– Вон ту, со сложенными крыльями, я знаю! – заявил он вдруг. – Это же Пепа! А вот это – Рафаэла, бывшая любовница Акроса, которую потом взял на содержание Коломеро Младший, а теперь ее имя то и дело упоминается в полицейских донесениях. Дорогой мой дон Франсиско, такие ангелы мне не по душе. Я понимаю, искусство облагораживает. Но Рафаэлу вы, на мой взгляд, облагородили недостаточно.

Зычный голос короля в маленькой церкви всем показался раскатами грома. Всем, кроме Франсиско, который его не слышал. Он протянул королю свою тетрадь и сказал:

– Ваше величество, покорнейше прошу простить меня, но не соблаговолите ли вы написать здесь слова вашего всемилостивейшего одобрения?

Тут вмешалась донья Мария-Луиза. Конечно, этот ангел со сложенными крыльями похож на упомянутую особу, на Пепу, а другой, с расправленными крыльями, напоминает всем известную Рафаэлу, и Гойя мог бы подыскать другие лица. Но ведь это, в конце концов, не портреты; речь идет лишь о сходстве, и можно обнаружить сколько угодно знакомых черт как у представителей небесного воинства, так и у простых смертных, изображенных на фреске, – таков уж Гойя. Жаль, что он не изобразил и ее, донью Марию-Луизу. Что ж, пусть, по крайней мере, Пепа соседствует на фресках с известной блудницей Рафаэлой. Кроме того, плафон напомнил Марии-Луизе похожую картину Корреджо в Парме, а о своей любимой Парме она всегда вспоминала с отрадой.

– Вы создали очередной шедевр, дон Франсиско, – сказала она, отчетливо произнося слова. – И хотя ваши ангелы и некоторые мужчины и женщины из числа зрителей вышли, пожалуй, слишком веселыми – тут я не могу не согласиться с королем, – но, вероятно, и на ангелов, и на толпу так возбуждающе подействовало зрелище чуда.

Поскольку Мария-Луиза одобрила росписи, дон Карлос тотчас сменил тон.

– Это, наверное, нелегко – карабкаться вверх-вниз по лесам и расписывать потолки и стены, – сказал он и дружески похлопал Гойю по плечу. – Но я знаю, вам силы и ловкости не занимать.

И все – гранды и духовенство – дружно принялись хвалить Гойю.

Тем временем перед церковью собрался народ из долины Мансанареса, чтобы посмотреть, как будет уезжать король со свитой, и как только тот показался на паперти, встретил его восторженными овациями. Гойя вышел из церкви одним из последних. Его многие узнали и тоже разразились бурными приветствиями. Гойя знал, что его любят в Мадриде, и заметил, что последние крики адресованы ему. Он был в парадном костюме, а треуголку нес под мышкой. В ответ на приветствия он, по обычаю надев шляпу, тут же снова снял ее и увидел, что толпа закричала еще громче.

Подъехала его карета, он спросил своего слугу Андреса, что кричат люди. С тех пор как Гойя оглох, Андрес стал менее ворчливым и более старательным. Очень отчетливо выговаривая слова, он ответил, что они кричат: «Слава святому Антонию! Слава Пресвятой Деве Марии и ее небесной свите! Слава Франсиско Гойе, придворному живописцу святого Антония!»

В следующие дни весь Мадрид потянулся в Ла-Флориду, чтобы посмотреть на фрески Гойи. Он купался в лучах славы. Всюду восторженно говорили и писали о новом творении Гойи. «В Ла-Флориде можно увидеть два чуда: одно – святого Антония, другое – художника Франсиско Гойи», – писал художественный критик Ириарте.

Но Великий инквизитор Рейносо негодовал. Разве для того он вызывал этого еретика в Таррагону, чтобы тот стал еще более дерзок?

– Изображая святых, он изображает и все семь смертных грехов! – гневно возмущался инквизитор-кардинал. – Да так, что они выглядят привлекательнее добродетелей!

Будь его воля, он немедленно арестовал бы этого богохульника и закрыл расписанную им церковь. Но этот Гойя хитер: к его фрескам трудно придраться – ни одного обнаженного тела, ничего однозначно предосудительного! А король, как и чернь, к сожалению, слеп к тонкостям порока и безбожия.

Да, мадридцы от души радовались фрескам. Первыми их увидели махо из Манолерии, друзья Гойи, простые крестьяне и прачки из окрестных деревень, они и распространили слух о необычных фресках, и вслед за ними в Ла-Флориду устремились остальные горожане, чтобы посмотреть на чудо своего любимого святого. Они чувствовали свое «родство» с теми, что столпились у балюстрады на плафоне: они так же вели бы себя, если бы стали свидетелями чуда. Именно такой – живой, волнующей, наглядной – любили они свою религию, и во время торжественных шествий и аутодафе они ощущали то же, что и люди, стоящие у балюстрады; они мысленно сливались с веселой, красочной толпой, которую художник навсегда поселил в этой церкви. Это их он изобразил, и они были благодарны ему за это.

В один из ближайших дней, когда объятая полуденным зноем Ла-Флорида была безлюдна, Гойя пошел в церковь, чтобы спокойно, без помех, посмотреть на законченные фрески. Он встал в одном из темных углов, откуда лучше всего была видна интересовавшая его часть росписи.

Но тут в церковь вошла какая-то старушка и, не заметив его, принялась разглядывать фрески. Долго смотрела на сцену чуда в куполе, одобрительно кивнула головой, потом шаркающей походкой стала ходить по церкви, изучая остальные росписи. Наконец, снова остановившись посреди храма, она глубоко поклонилась на все четыре стороны. Святой Антоний был у нее прямо над головой, так что кланялась она явно не ему, а, скорее всего, веселым ангелицам и простым людям у балюстрады.