Чтобы не уронить достоинство и не дать повода для разговоров, будто она назначает своих министров по указке консула Бонапарта, донья Мария-Луиза отсрочила отставку Уркихо.

Дону Мануэлю это было на руку. Он с самого начала понял, а кроме того, Мигель объяснил ему с неумолимой логикой, что предложенный Люсьеном договор сулит Испании одни потери. Если Франция посадит на этрурский престол зятя доньи Марии-Луизы, это потешит самолюбие королевы, но платить за все придется Испании. Поэтому дону Мануэлю было выгодно, чтобы во время заключения договора пост премьер-министра занимал другой человек. Лучшего распределения ролей он себе и представить не мог: он, Мануэль, ведет переговоры с Люсьеном Бонапартом и выставляет себя перед королевой в выгодном свете, Уркихо пытается убедить ее в ошибочности проекта, она из тщеславия отвергает его аргументы, Уркихо в конце концов приходится подписать договор и невольно стать козлом отпущения.

Дон Мануэль был уверен, что может свергнуть Уркихо в любой момент, и поэтому при встречах расточал ему любезности. Даже после того, как ему донесли, что Уркихо отзывается о нем со злобой и презрением. «Пресвятая Дева Мария дель Пилар, пошли мне хороших врагов и долгую, сладкую месть!» – думал он с улыбкой.

Дон Мануэль, чрезвычайно довольный собой и своими успехами, пребывал прекрасном расположении духа и желал, чтобы и другие разделили с ним его радость. Его добрая, мудрая старушка Мария-Луиза вела себя вполне прилично, он был ей за это очень благодарен, пел ей романсы, старался сделать свою дружбу с Пепой как можно незаметнее. Пепу он уверил, что уже сейчас питает самые нежные чувства к вынашиваемому ею ребенку и добьется, чтобы его не коснулось ни малейшее подозрение. Поэтому он настоятельно просил графа де Кастильо-Фьель остаться в Мадриде до ее благополучного разрешения от бремени; сам же он, напротив, как ни тяжело это для него, чтобы соблюсти приличия, должен видеться с ней как можно реже. Пепа охотно согласилась с ним; она тоже хотела, чтобы маленький граф де Кастильо-Фьель появился на свет самым достойным образом.

Свое благостное настроение дон Мануэль дал почувствовать даже инфанте Тересе, из жалости выказывая ей снисходительно-грубоватое расположение. Королева Испании родила ему детей, которые, увы, носили не его имя, женщина, которую он любит, скоро родит ему ребенка, но и он, к сожалению, будет носить имя другого мужчины. Зато инфанта, особа королевских кровей, подарит ему сына, и тот уже будет носить его имя. Собственно говоря, он и не ожидал, что эта тощая коза сможет забеременеть, и теперь ему хотелось показать ей, что он оценил ее подвиг, побаловать лишними знаками внимания. Он знал, как ей ненавистен Мадрид. Но роды по известным причинам должны пройти в столице. А пока что донья Тереса может спокойно провести две-три недели в сельской глуши, в своем любимом замке Аренас де Сан-Педро.

Кроме того – и это тоже доставит ей радость, – Франсиско должен наконец написать ее портрет.

Гойя охотно отправился в Аренас; это название пробуждало в нем приятные воспоминания.

В свое время, когда он был еще беден и малоизвестен, отец доньи Тересы, старый инфант дон Луис, по рекомендации Ховельяноса пригласил его в Аренас, чтобы он написал портреты членов его семьи. Хозяин дома произвел на Гойю сильное впечатление: его глубоко поразило, что принц крови, брат короля, держал себя так естественно и просто, словно какой-нибудь обыкновенный Пабло или Педро из Мадрида или Сарагосы.

Франсиско провел тогда целый месяц в Аренасе, и инфант Луис, как и вся его семья, обходились с ним как с равным. В ту счастливую пору он и познакомился с доньей Тересой и написал ее портрет. Она была еще маленькой девочкой, застенчивым ребенком, но к нему испытывала доверие.

Теперь Гойя еще лучше понял, каким добрым и мудрым человеком был старый инфант. У него, дона Луиса, по наследственному праву Бурбонов были все основания претендовать на престол, но он отказался от него, чтобы жениться на любимой, но недостаточно высокородной женщине, на простой арагонской дворянке из семейства Вальябрига. Он предпочел жить в своем поместье Аренасе с любимой женой и детьми, которых она ему родила, заниматься хозяйством и охотой, предаваться своим любимым увлечениям – картинам и книгам. В то время Гойя подумал, что старик просто немного не в себе. Теперь он понимал его лучше, хотя сам бы на его месте – даже сегодня – не отказался бы от престола.

Потом он написал донью Тересу еще раз; ей тогда было семнадцать лет, и ее родители к тому времени уже давно умерли. Она была достойной дочерью своих родителей, ее вполне устраивала жизнь в глуши, вдали от нелепой, кричащей роскоши двора. И вот распутная Мария-Луиза бросила это милое, невинное дитя на потребу похотливому мужлану Мануэлю в качестве взятки – чтобы он и дальше время от времени залезал к ней под одеяло. И Мануэль принял донью Тересу как неизбежную жертву ради вожделенного титула, которого иным путем ему было не получить.

С тех пор как Франсиско сам испил полную чашу горя, он лучше понимал чужие страдания. Он видел печальные обстоятельства ее беременности, видел, как страдает донья Тереса от унизительной и глубоко оскорбительной нелепости ситуации, в которой она оказалась не по своей вине. И писал ее портрет с величайшей тщательностью и деликатностью. Он вложил в него все свое участие к дочери своего былого покровителя.

Портрет получился необыкновенно тонкий и одухотворенный. Беременная принцесса сидит в кресле. Ее хрупкая, полудетская фигурка утопает в белом воздушном платье с высокой талией, нежные шея и грудь открыты, продолговатое лицо под короной пышных белокурых волос некрасиво, но дышит юной прелестью. В лице этой беременной девочки, как в зеркале, отразилась вся ее страдающая душа; большие, печальные, растерянные глаза ее смотрят на мир, уродливость и жестокость которого она тщетно пытается понять.

Дон Мануэль, увидев портрет, опешил; ему только теперь внезапно открылась вся трогательная прелесть его инфанты. В груди его шевельнулась нежность и даже легкое чувство вины.

– Por la vida del demonio! – громко воскликнул он. – Франсиско, ты так чудесно написал мою инфанту, что я, чего доброго, еще влюблюсь в нее!

Однако дон Мануэль приехал вовсе не для того, чтобы восторгаться портретом доньи Тересы, а чтобы увезти ее в Мадрид. Его ребенок должен был родиться в Мадриде. При его крещении должен был присутствовать весь двор. И они – донья Мария-Луиза и он, дон Мануэль, – покажут свету, что наконец помирились.

Пятнадцатого октября особый нарочный дона Мануэля прибыл в Эскориал и сообщил королеве, что инфанта благополучно разрешилась от бремени здоровой девочкой. Донья Мария-Луиза тотчас отправилась к дону Карлосу и потребовала, чтобы двор прервал свое пребывание в Эскориале, дабы крестины маленькой принцессы состоялись в мадридском дворце, в покоях короля. Дон Карлос задумался. С одной стороны, отъезд в Мадрид избавил бы его от неприятного визита в родовую усыпальницу в Эскориале, с другой – длительность пребывания двора в отдельных замках была точно определена церемониалом, и его приснопамятный отец рисковал жизнью, чтобы не нарушить эти правила. Но заслуги инфанта Мануэля перед королем и Испанией, как заявила донья Мария-Луиза, столь велики, что они просто обязаны исполнить его заветное желание. Она настаивала, и король уступил.

Он вызвал первого камергера и сделал соответствующие распоряжения. Изумленный маркиз де Ариса попытался робко возражать, ссылаясь на однозначность положения «Руководства по церемониалу» о длительности пребывания двора в королевских замках, которое еще ни разу не было нарушено за последние двести пятьдесят лет.

– Когда-нибудь это должно произойти в первый раз, – холодно заметила донья Мария-Луиза.

Король покачал головой и ответил маркизу:

– Ты слышал, друг мой?

Потом маркиз де Ариса, маркиз де ла Вега Инклан и маркиза де Монте Алегре, сойдясь вместе, с горечью и возмущением обсуждали эту новость. Маркиз де Ариса, ни разу в жизни не позволивший себе выказать волнение или раздражение, говорил с пылающими щеками:

– Меня так и подмывает собственноручно вырвать пятьдесят вторую страницу «Руководства», подать прошение об отставке и уехать в свое поместье.

Нарушение этикета произвело сенсацию. Все послы писали своим правительствам о странном событии, трактуя его как верный признак того, что дон Мануэль вновь обрел былую власть и взял бразды правления в свои руки.

Пребывание королевской четы в Мадриде должно было продолжаться всего тридцать шесть часов. Все министры, вся свита, все придворные чины, весь придворный оркестр, все слуги их католических величеств, инфантов и инфант должны были прибыть в столицу вместе с ними.

Крестины сопровождались такими торжествами, какие устраивались лишь по случаю крещения наследника престола. Камарера майор отправилась с отрядом швейцарской гвардии во дворец Алькудиа, чтобы доставить младенца дона Мануэля во дворец короля. За ней в королевской карете следовала кормилица. Крестины проходили в покоях католического короля. Восприемником был сам Великий инквизитор дон Рамон де Рейносо-и-Арсе. Инфанту нарекли Карлотой-Луизой. Потом дон Карлос взял крестницу на руки, осторожно, чтобы не поранить ее своими многочисленными орденами, покачал ее, повертел у нее перед носом пальцем, сделал «утю-тю».

– Славное дитя, – сказал он, – сильная, здоровая принцесса, достойная дома Бурбонов.

Затем камарера майор отвезла маленькую инфанту – на этот раз в сопровождении отряда валлонской гвардии – назад, во дворец дона Мануэля.

Через час их католические величества тоже отправились к дону Мануэлю, впервые воспользовавшись по этому случаю парадной каретой, подаренной им Французской республикой, а ранее принадлежавшей обезглавленному королю Людовику XVI.

У дона Мануэля состоялся праздничный обед. На нем присутствовала почти вся высшая знать, а также французский посол Люсьен Бонапарт. Преподнесенные маленькой принцессе подарки были выставлены на всеобщее обозрение; они заняли два зала. Люсьен Бонапарт подарил ей от имени первого консула золотую погремушку. Мария-Луиза, внимательно осмотрев подарки своими черными колючими глазами, оценила их в два-три миллиона. Сама она пожаловала маленькой инфанте учрежденный ею орден «Nobilitati, virtuti, merito» – за благородство, добродетель и заслуги.

Инфант дон Мануэль велел бросать в толпу монеты и выделил на это пятьдесят тысяч реалов. Но популачо – чернь – осталась недовольна и глухо роптала.

Спустя несколько недель разрешилась от бремени и Пепа. Маленького графа де Кастильо-Фьель, которого крестил епископ Куэнкский, назвали Луисом-Марией; полный перечень его имен включал имена Мануэль и Франсиско. Таинство крещения совершили во дворце Бондад-Реаль.