Дон Мануэль все верно рассчитал, предложив королю назначить премьер-министром либерала Уркихо, а министром юстиции реакционера-ультрамонтана Кабальеро. Не учел он только одного: что дон Мариано-Луис де Уркихо не был корыстолюбцем, что прогрессивные идеи были для него не просто модной темой салонных бесед. Вновь назначенные министры и в самом деле, как и ожидал дон Мануэль, яростно противодействовали друг другу. Но Уркихо проявил себя как пламенный патриот и выдающийся государственный деятель, борьба с которым была не по плечу хитрому, самолюбивому, ограниченному Кабальеро. Несмотря на козни противника, Уркихо сумел ослабить влияние Рима на испанскую церковь и заставить испанских ультрамонтанов отдавать в казну деньги, которые до того уходили в Рим. Кроме того, ему удалось ограничить юрисдикцию инквизиции. Но главных успехов Уркихо добился во внешней политике. Он не только отказался от компромиссов в отношениях с Французской республикой, которые дон Мануэль считал неизбежными, но сумел также, ловко чередуя дальновидную уступчивость в малом и вежливую непреклонность в большом, усилить позицию испанской короны относительно могучего, победоносного и своевольного союзника.

Дон Мануэль был разочарован. Донья Мария-Луиза не простирала к нему в отчаянии рук и не молила о помощи, она по-прежнему холодно смотрела поверх него, зато нового премьер-министра осыпала знаками благосклонного внимания и не скупилась на похвалы в его адрес.

В глазах света дон Мануэль был дружен с Уркихо, но за спиной у него плел сотни интриг, чтобы перечеркнуть его планы. Всячески помогал фанатику Кабальеро, побуждал ультрамонтанов яростно клеймить с кафедр и в печати безбожного премьер-министра, активно способствовал тому, чтобы Совет Кастилии подал королю жалобу по поводу резкого ослабления цензуры при Уркихо.

Но главной целью его враждебной деятельности была внешняя политика Уркихо. Парижские правители, столкнувшись в лице испанского премьер-министра с необыкновенно умным, целеустремленным противником, стали искать пути его свержения с помощью своих доверенных лиц в Мадриде. Мануэль искусно напомнил о себе в Париже и вскоре предоставил Директории желаемый повод потребовать отставки Уркихо.

Брат дона Карлоса, Фердинанд Неаполитанский, к тайной радости Карлоса, присоединился к антифранцузской коалиции и, очень скоро потерпев поражение, был низложен. Мануэль посоветовал дону Карлосу потребовать неаполитанскую корону для своего второго сына. Это было дерзкое требование; ведь король Карлос, как союзник Франции, должен был убедить своего брата сохранять нейтралитет. Уркихо попытался разъяснить королю, что его требование противоречит политической логике и здравому смыслу и чревато тяжкими последствиями. Но король под влиянием Мануэля остался непреклонен; Уркихо вынужден был потребовать у Парижа корону Неаполя для испанского принца. Его опасения оправдались. Директория сочла это требование наглым и нелепым, вручила послу ноту протеста и просила короля отправить в отставку премьер-министра, дерзнувшего обратиться к республике со столь оскорбительным предложением. Мануэль уверил короля, что причиной возмущения Парижа стала исключительно неудачная форма, в которую Уркихо облек их идею. Дон Карлос, по настоянию Марии-Луизы и чтобы не уронить своего достоинства, оставил пока Уркихо на посту премьер-министра, но выразил ему свое недовольство и сообщил Директории о принятых мерах. «И эта лиса скоро будет лежать на прилавке бургосского скорняка», – злорадно вспомнил Мануэль старую пословицу.

И тут дону Мануэлю помог один из тех счастливых случаев, на которые он всегда уповал и которые ему щедро посылала судьба. Наполеон Бонапарт вернулся из Египта и провозгласил себя первым консулом. Избалованный победами полководец и государственный деятель не имел ни малейшего желания вести переговоры об испанских делах с несговорчивым Уркихо и не скрывал, что был бы рад снова видеть на посту испанского премьер-министра своего друга, инфанта дона Мануэля.

Наполеон был не из тех людей, что готовы долго ждать исполнения своих желаний. Он отозвал из Испании посла Трюге и заменил его своим братом Люсьеном, вручив тому проект нового государственного договора между Испанией и Францией, соглашения, рассчитанного на фамильную гордость доньи Марии-Луизы, и дав указание вести переговоры не с Уркихо, а с доном Мануэлем.

Люсьен в тайной беседе сообщил инфанту Мануэлю о том, что первый консул намерен из Великого герцогства Тосканы и папских владений создать новое государство, королевство Этрурия, и посадить там на престол наследного принца Луиса Пармского, зятя испанских монархов, в качестве компенсации за потерю герцогства Пармского. Первый консул ожидает, что Испания в ответ на этот акт доброй воли уступит Франции свою американскую колонию Луизиану.

Мануэль сразу же понял, что эти предложения, хоть они и не очень выгодны для Испании, найдут живой отклик у доньи Марии-Луизы, и пообещал новому послу Люсьену Бонапарту довести проект до слуха их величеств и горячо поддержать его.

Донья Мария-Луиза со дня их размолвки не дала Мануэлю ни единой возможности поговорить с ней наедине. И вот он попросил у нее аудиенции для важной доверительной беседы об одном чисто политическом деле. Изложив ей суть вопроса, он выразил радость по поводу того, что досадная напряженность в отношениях с Францией, вызванная нелепым поведением Уркихо, благодаря его, Мануэля, посредничеству наконец устранена, как это явствует из великодушного предложения первого консула. С другой стороны, продолжал он, нужно войти в положение первого консула, который не желает вести переговоры по столь щекотливым государственным делам, как создание королевства Этрурия и ответные испанские уступки, с таким мужланом, как Уркихо.

Донья Мария-Луиза слушала внимательно, со снисходительной усмешкой на губах. Вместо Мануэля она выбрала себе в любовники гвардейского лейтенанта Фернандо Мальо и сделала его первым камергером наследного принца Пармского. Но этот Мальо был глуп и груб, он быстро ей наскучил, и вот, впервые после стольких дней разлуки увидев прямо перед собой Мануэля, она с болезненной остротой почувствовала, как ей не хватало его все это время. Ее плоть истосковалась по нему. Конечно, Уркихо как политик на голову выше его, но Мануэль прав: первый консул желает вести переговоры не с Уркихо, а с Мануэлем.

– Если я правильно вас поняла, инфант, – сказала она, – вы полагаете, что упомянутый договор может быть заключен только при вашем посредничестве.

– В том, что его превосходительство посол Люсьен Бонапарт обсуждает со мной тайные планы своего брата, – с улыбкой ответил Мануэль, – я вижу красноречивое доказательство доверия, которое оказывают не каждому. Но может быть, мадам будет угодно самой спросить господина посла Бонапарта? – прибавил он вызывающе.

– Значит, ты любыми средствами хочешь снова стать премьер-министром, Мануэлито, – произнесла королева мечтательно-ласковым тоном, – и для достижения своей цели избрал в посредники ни больше ни меньше как генерала Бонапарта…

– Вы глубоко ошибаетесь, мадам, – добродушным тоном заявил дон Мануэль. – В сложившихся обстоятельствах я не могу вновь занять пост премьер-министра. Всякий раз, как вы обращались бы ко мне за советом, я невольно вспоминал бы то оскорбление, которое вы собственноручно мне нанесли.

– Я знаю, ты очень обидчив, – сказала королева. – Так чего же ты решил добиться от меня на этот раз, chico, мой малыш?

– Вы должны понять, ваше величество, – ответил дон Мануэль, – что я не могу вернуться на свой пост, не получив удовлетворения.

– Так открой же наконец свой бесстыжий рот и скажи, чего ты хочешь за то, чтобы моя дочь стала королевой Этрурии.

– Я нижайше прошу ваше величество включить в число своих придворных дам графиню де Кастильо-Фьель, – произнес дон Мануэль обольстительным тоном.

– Ты подлец, – сказала Мария-Луиза.

– Я – честолюбец, – поправил ее инфант Мануэль. – И пекусь не только о себе, но и о близких мне людях.

Получив от маркиза де Ариса, первого камергера короля, письменное уведомление о том, что ей от имени их величеств предлагается явиться в день рождения короля в Эскориал на церемонию бесамано – целования руки, Пепа просияла блаженной улыбкой. Забеременев, она чувствовала себя все более уверенно и весело. То, что она будет представлена ко двору в один из восьми торжественных дней великого праздника, было еще одним удивительным счастливым случаем. Там будет Мануэль, там будут все – весь двор. Будет и Франчо: первый живописец короля не может манкировать таким событием. И она предстанет перед королевой, их будут сравнивать – все, весь двор, и Мануэль, и Франчо.

С радостным рвением она принялась за приготовления. Первым делом нужно было послать нарочного в Малагу, чтобы этого старого болвана, ее супруга, графа, притащили в Мадрид, ведь без него явиться ко двору никак нельзя. Он, конечно, заупрямится, это обойдется ей в несколько тысяч реалов, но игра стоит свеч. К счастью, ей как раз только что прислали из Парижа новое зеленое вечернее платье, заказанное для нее Лусией у мадемуазель Одетт. Оно прекрасно пойдет к ней при ее беременности, надо только чуточку расставить его в талии. Она долго совещалась с мадемуазель Лизетт с Пуэрта-Серрада по поводу этих переделок. Кроме того, она неустанно штудировала «Руководство по церемониалу». Эту книгу, написанную на восьмидесяти трех страницах большого формата, нельзя было купить на прилавках магазинов, ее получали в канцелярии гофмаршала лишь персоны, допущенные ко двору.

В день приема Пепа вместе со своим дряхлым графом подъехала в пышной карете к главному входу во дворец. На этот раз она входила в Эскориал не через черный ход, а по приглашению хозяина дома. И вот она шагала по залам и коридорам, выстроенным над могилами королей, мимо салютующих гвардейцев и важных, низко кланяющихся лакеев. На время восьмидневного торжества был поднят на ноги весь двор, валлонская и швейцарская гвардия, все старшие и младшие слуги и лакеи, всего тысяча восемьсот семьдесят четыре человека.

Пепу приняла камарера майор, маркиза де Монте-Алегре, которой надлежало подготовить дам, удостоившихся чести быть представленными их величествам. Сегодня их было девятнадцать, в большинстве своем юные девы. Все казались взволнованными предстоящим испытанием; только графиня де Кастильо-Фьель была совершенно спокойна: ей, в свое время изучавшей актерское мастерство, доводилось играть роли и потруднее.

Когда камарера майор вошла со своими подопечными в тронный зал, там уже собрались гранды, прелаты и посланники. Простые смертные – худородные дворяне и крупные чиновники – теснились вдоль стен огромного зала и на галереях. Появление Пепы привлекло общее внимание. Она же, ничуть не смущаясь, озиралась по сторонам в поисках знакомых лиц. Многие почтительно приветствовали ее, она отвечала с веселой непринужденностью, приветливым кивком. Заметив на галерее Франсиско, она помахала ему рукой.

В аванзале зазвучали трубы, раздались воинские команды, звякнули алебарды часовых. Церемониймейстер трижды ударил в пол жезлом и провозгласил:

– Los Reyes Católicos! Католические короли!

И вот между рядами склонившихся в низком поклоне подданных прошествовали их католические величества, а за ними члены королевской семьи, в том числе и инфант Мануэль со своей инфантой. Их величества опустились на троны. Обер-церемониймейстер доложил, что гранды королевства собрались, чтобы передать католическому королю поздравления с днем рождения от имени дворянства.

– Да ниспошлет Пресвятая Дева Мария католическому королю многая лета на благо Испании и всего мира! – воскликнул он.

Все хором подхватили его слова, вновь грянули трубы, зазвонили колокола дворцовой церкви.

Под этот праздничный шум, огласивший огромный, роскошный мрачновато-торжественный зал, к королевской чете первыми приблизились двенадцать грандов первого класса с супругами, начав церемонию бесамано. Затем началось представление девятнадцати дам, выстроенных по рангу; графиня де Кастильо-Фьель была седьмой по счету. Когда маркиз де Ариса возгласил имя Пепы, а маркиз де ла Вега Инклан повторил его, по рядам гостей, несмотря на всю их сдержанность, пробежал тихий ропот; все с любопытством устремили взоры на графиню. Обер-церемониймейстер подвел Пепу к королю; при виде припавшей к его руке графини Карлос не смог сдержать едва заметной отечески-лукавой ухмылки.

И вот графиня де Кастильо-Фьель предстала перед королевой. Все ждали именно этой минуты. В нескольких шагах от них стоял дон Мануэль Годой, инфант, Князь Миротворец, человек, о влиянии которого на королеву и на судьбы Испании с интересом, надеждой или тревогой говорили все канцелярии Европы, мужчина, чьи любовные похождения с отвращением или с лукавым подмигиванием обсуждались во всем мире. Все взгляды были прикованы к его любовницам, впервые сошедшимся лицом к лицу, – к королеве, которая не могла отказаться от него, и к простой женщине из народа, от которой не мог отказаться он, и на этот своеобразный поединок смотрели и законная супруга дона Мануэля, и законный супруг доньи Марии-Луизы, и законный супруг Пепы Тудо.

Мария-Луиза сидела, облаченная в роскошное парадное платье из тяжелой камки, усыпанная драгоценными камнями, с диадемой на голове, величественная, как идол. Пепа Тудо стояла перед ней, прелестная в своей пышнотелости, зрелая и в то же время в расцвете молодости, с ослепительно-белой кожей, оттеняемой золотисто-рыжими волосами, невозмутимая и уверенная в своей красоте. Сделав реверанс – из-за беременности не такой низкий, как было предписано этикетом, – она поцеловала руку доньи Марии-Луизы и выпрямилась.

Женщины посмотрели друг другу в глаза. Маленькие, острые, черные глаза королевы внимательно изучали визави, равнодушно-вежливо, как приличествовало случаю. Внутри же у нее бушевал ураган. Эта особа оказалась красивее, чем она ожидала, и, кажется, умнее. Эта особа была непобедима. Глаза же Пепы сияли; она наслаждалась возможностью предстать перед этой владычицей, оказавшейся вдруг бессильной, во всей красе. Две секунды, как предписывалось этикетом, графиня де Кастильо-Фьель смотрела королеве в лицо, затем повернулась к высокому стулу престолонаследника, принца Астурийского.

Гойе, стоявшему на галерее, хорошо были видны лица обеих соперниц. Он улыбнулся. «Курице не место в Божьем храме», – снова мелькнуло у него в голове. Но, как оказалось, эта курица, эта хрюшка все же проложила себе дорогу в храм. Теперь она – señora de título, графиня, а ребенок, которого она носит под сердцем, будет рожден графом де Кастильо-Фьель.

После праздничного обеда Пепа составила партию в карты с королевой. Донья Мария-Луиза обращалась то к одному, то к другому гостю с несколькими приветливо-равнодушными словами. Пепе пришлось долго ждать, когда королева заговорит и с ней.

– Вы выигрываете, графиня? – спросила наконец донья Мария-Луиза своим звучным, приятным голосом.

Она решила быть любезной с этой особой, это было самое разумное.

– Не очень, мадам, – ответила Пепа.

– А как ваше имя, графиня?

– Хосефа, Мария Хосефа. Мадридцы называют меня графиней Пепой или просто Пепой.

– Да, жители моей столицы – народ приветливый и доверчивый, – заметила королева.

Пепа опешила от такой наглости. Народ ненавидел Марию-Луизу, «чужеземку, итальянку, шлюху, разбойницу», и каждый раз, когда она выезжала в город, полиции приходилось принимать особые меры предосторожности во избежание эксцессов.

– Ваши поместья, кажется, в Андалусии, донья Хосефа? – продолжала королева.

– Да, мадам, – ответила Пепа.

– Но вы предпочитаете жить в Мадриде?

– Да, мадам. Как вы справедливо заметили, жители вашей столицы приветливы и доверчивы. Во всяком случае, со мной.

– А граф, ваш супруг? Он, должно быть, рад делить с вами удовольствия столичной жизни?

– Разумеется, мадам. Но к сожалению, слабое здоровье вынуждает его проводить бо́льшую часть времени в Андалусии.

– Я вижу, вы готовитесь быть матерью, донья Хосефа?

– Да, молитвами Пресвятой Девы Марии.