Мартин ни о чем его не спрашивал, и его это вполне устраивало.

Нет, это не устраивало его. То, что он рисовал в последние дни, было для него отдушиной, своеобразным средством самовыражения, но ему нужно было говорить, говорить вслух о том, что его угнетало, о том, что ему открыл доктор Пераль, о своем страхе сойти с ума. Он больше не мог носить все это в себе, ему нужно было, чтобы кто-нибудь разделил с ним его страшную тайну.

Он показал рисунки Мартину. Не все – только образы многоликой Каэтаны, лживой, прелестной чертовки. Мартин был потрясен. От волнения он даже разразился долгим, мучительным кашлем. Он по нескольку раз рассматривал каждый рисунок, изо всех сил стараясь понять, что ему хотел сказать друг.

– Словами это выразить невозможно, – сказал Франсиско, – поэтому я выразил это на бумаге.

– Мне кажется, я понимаю тебя, – робко, неуверенно ответил Мартин.

– Смелее! Не бойся ошибиться, тогда ты все поймешь, – подбодрил его Франсиско. – Idioma universal! – раздраженно прибавил он. – Его должен понимать каждый.

– Я понимаю, понимаю! – заверил его Мартин. – Я вижу, как все случилось.

– Ничего ты не видишь! – рассердился Гойя. – Никто не может понять, насколько она лжива.

И он стал рассказывать Мартину о непостоянстве Каэтаны, о ее безграничной порочности, о их жестокой ссоре и о том, как она разрезала картину. Однако, рассказывая, он, как ни странно, не чувствовал того гневного презрения, которым похвалялся: в душе его тепло и отчетливо звучали последние слова Каэтаны, те слова о крепкой, преданной любви. Но он не хотел об этом думать, он запрещал себе думать об этом, он снова наполнял свое сердце гневом своих рисунков и хвастал перед Мартином, что навсегда вырвал ее из своей жизни и очень этому рад.

А потом он наконец решился посвятить друга в свою страшную тайну. Он показал ему другие рисунки, рожи и призраков.

– А это ты понимаешь? – спросил он.

Мартин обескураженно смотрел на рисунки.

– Я боюсь это понимать, – признался он.

– Ты должен это понять! – потребовал Гойя и показал ему свой собственный портрет, с бородой и глазами, полными безграничного отчаяния.

Мартин растерянно и испуганно смотрел то на нарисованного, то на живого Гойю.

– Попробую тебе объяснить, – сказал Гойя и заговорил так тихо, что другу его приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. – Это очень важно, это тайна, страшная тайна, и, прежде чем ответить, думай как следует, взвешивай каждое слово! И ни в коем случае не пиши.

И он рассказал ему все, что узнал от доктора Пераля, рассказал, что от его глухоты до безумия – один шаг. Доктор Пераль, конечно, прав, заключил Гойя, и он уже давно в какой-то мере сумасшедший; этих нарисованных чудищ он и в самом деле видел собственными, вот этими, безумными глазами, а этот сумасшедший Франсиско на портрете и есть настоящий Франсиско.

Мартин старался скрыть смущение.

– Ну вот, а теперь подумай и отвечай. Говори медленно, наберись терпения. Тогда я смогу прочесть все, что ты скажешь, по губам.

От смирения, звучавшего в голосе Франсиско, у Мартина сжалось сердце.

Он долго молчал. Наконец заговорил осторожно и очень отчетливо. Человек, который так ясно видит свое безумие, сказал он, разумнее большинства людей, а если он еще и способен так внятно и зримо выразить свое безумие, то он сам себе лучший врач. Мартин тщательно подбирал слова; они были просты, но хорошо обдуманны и взвешенны и звучали утешением для друга.

Франсиско до сих пор не навестил свою мать. Ему очень хотелось поговорить с ней; к тому же она, скорее всего, уже знает, что он в Сарагосе, и обижается на него за то, что он к ней не торопится. Но он все никак не мог решиться на этот визит; он стыдился своего состояния. Теперь же, после разговора с Мартином, он почувствовал, что готов.

Но сначала он купил себе приличное платье. Потом отправился к цирюльнику. Войдя в лавку, он властно приказал сбрить ему бороду, на приветливую болтовню брадобрея он давал грубые, невразумительные ответы. Тот лишь спустя некоторое время понял, что его клиент глух. Кожа Франсиско стала чувствительной, и бритье причиняло ему боль.

Гладко выбритое лицо и аккуратно причесанные волосы сильно изменили Франсиско. Цирюльник, пораженный этой переменой, робко и смущенно смотрел на клиента, который вошел в его лавку, отличаясь от бродяги только новым дорогим платьем, а покидал ее важным, надменным господином.

Франсиско явился к матери без предупреждения. С замиранием сердца и все же радостно предвкушая встречу, он шел по улицам. Лицо его было непривычно голым и холодным на ощупь, притом что щеки горели. Медленно, окольными путями пришел он к маленькому дому, в котором жила его мать, постоял перед дверью, еще раз прошелся по улице взад-вперед и наконец поднялся во второй этаж, постучал колотушкой. Дверь открылась, и он увидел мать.

– Входи, – сказала донья Энграсия. – Садись и выпей стаканчик росоли. – Она говорила отчетливо, тщательно произнося слова. В детстве ему давали росоли, когда он болел или с ним приключалась какая-нибудь другая напасть. – Я уже все знаю. – Она достала бутылку. – Ты мог бы прийти и раньше, – сердито сказала она.

Поставив перед ним на стол бутылку, стаканы и немного печенья, она села напротив него. Он понюхал крепкий ликер со сладковатым запахом, одобрительно кивнул и налил себе и ей. Отпил глоток, облизал губы, обмакнул печенье в росоли и положил в рот. Глядя ей внимательно в лицо, он прочел:

– Ты так упрям и заносчив. Ты ведь и сам знал, что долго так продолжаться не может, да и я тебе говорила, что Бог тебя накажет. Есть старинная пословица: самый несчастный глухой – это тот, который не хочет слышать. А ты никогда не хотел слышать. Господь в своем милосердии послал тебе еще легкое наказание. А что было бы, если бы Он сделал тебя не глухим, а нищим?..

Франсиско не мог не согласиться с ней. Донья Энграсия была права: она с самого начала предостерегала его и с оскорбительным равнодушием относилась к его успехам и славе. Она была дочерью идальго, имела право называть себя «доньей», но годы замужества прожила в бедности, считая каждый грош, довольствуясь скромными платьями, отказывая себе во всем и приспосабливаясь к окружавшей ее убогой действительности. После смерти отца он взял ее к себе в Мадрид, но она долго там не выдержала и попросилась назад в Сарагосу. Она не верила в долговечность его счастья и не скрывала этого. И вот он, глухой, калека, сидит перед ней и выслушивает ее упреки, а она утешает его росоли.

Он кивал своей круглой львиной головой и, чтобы доставить ей удовольствие, прикидывался еще более несчастным, чем был. С работой у него теперь тоже все будет непросто, сказал он. Знатные дамы и кавалеры не отличаются терпением, и если художник с трудом понимает их болтовню, значит у него будет все меньше заказов.

– Так ты больше не будешь посылать мне триста реалов? – сердито спросила донья Энграсия.

– Я буду посылать их тебе, даже если мне придется стать углекопом, – ответил Франсиско.

– Все такой же хвастун, – покачала головой мать. – Но жизнь тебя еще научит, Пако[139]. Сейчас, когда ты не можешь слышать, ты будешь больше видеть. Ты вот всегда хвастался своими необыкновенными друзьями. Ты в каждом видел друга и верил в его преданность. С глухими не любят водить дружбу. Сейчас ты узнаешь, кто твои настоящие друзья.

Но сквозь эти осуждающие речи Франсиско чувствовал, как она гордится им, как сильно надеется, что он и в несчастье останется мужчиной, как боится оскорбить его жалостью.

На прощание она предложила приходить к ней обедать, когда он пожелает. Он стал обедать у нее несколько раз в неделю. Она помнила, что́ он охотнее всего ел в детстве, и угощала его простыми, острыми блюдами, не жалея чеснока, лука и оливкового масла, иногда приготовляла пучеро – нечто подобное олье подриде, только проще. За обедом они говорили мало, зато ели много и с удовольствием.

Однажды он спросил ее, не хочет ли она, чтобы он написал ее портрет.

– Прежде чем вернуться к клиентам, которые платят, ты решил попробовать написать послушную натурщицу? – иронично ответила она, хотя и была польщена.

Он хотел написать ее, как она есть, в повседневном платье. Но она пожелала, чтобы он изобразил ее в воскресном уборе. Кроме того, она попросила купить ей мантилью и новый кружевной чепчик, чтобы прикрыть сильно поредевшие волосы.

Это были тихие сеансы. Она сидела молча, глядя на него своими старыми, запавшими глазами из-под высокого лба и плотно сжав тонкие губы. В одной руке она держала закрытый веер, в другой четки. Эти неторопливые сеансы – благо спешить им было некуда – доставляли радость обоим. Наконец портрет был готов. С холста смотрела пожилая женщина, много пережившая, которую природа наделила умом, а судьба – мудростью, женщина, научившаяся довольствоваться малым и с благодарностью принимавшая последние радости жизни. С особой любовью Франсиско написал ее старые, костлявые, сильные руки. Донья Энграсия осталась довольна портретом. Ей приятно, сказала она, что он не пожалел ни холста, ни красок, ни труда, ни времени на портрет женщины, которая не платит.

После этого Гойя навестил брата Томаса, позолотчика. Тот был обижен, что Франсиско только теперь удосужился повидаться с ним. Во время разговора он спросил, не кажется ли Франсиско теперь, когда он почувствовал на себе перст Божий, что ему следует больше заботиться о своей семье, и принялся склонять брата к тому, чтобы тот помог ему перебраться в Мадрид. Франсиско ответил: да, завтра он собирается с Мартином на охоту.

Шурин Гойи, патер Мануэль Байеу, выразил мнение, что если Гойя так долго не идет к своему собственному шурину за духовным утешением, значит он не до конца осознал серьезность посланного ему Господом предостережения. Навестив патера, Гойя заметил, что написанный им портрет покойного придворного живописца Байеу, который Хосефа послала в Сарагосу, висит в темном углу. Он спросил шурина, нравится ли ему портрет. Тот ответил, что картина свидетельствует о большом мастерстве, которое, однако, исходит из ожесточенного сердца. Патер искренне сочувствовал Гойе в постигшем его несчастье, но к этому сочувствию примешивалось неосознанное злорадство, что заносчивый безбожник получил наконец урок смирения.

Знатные сарагосские семьи – Сальвадоресы, Грасасы, Аснаресы – наперебой зазывали Гойю в гости. Тот под благовидными предлогами отклонял приглашения. Граф Фуэндетодос, второй раз получив отказ, велел узнать через Мартина, не согласится ли Гойя принять его у себя; разговор, мол, не будет затруднительным, поскольку он, граф, выучился языку глухонемых. Упорство, с которым граф добивался встречи с ним, не боясь унизиться, тронуло Гойю. Он вспомнил тот благоговейный страх, который когда-то испытывала его семья перед графом, могущественным землевладельцем.

Ему нанес визит даже викарий капитула собора Пресвятой Девы дель Пилар, тот самый дон Хильберто Алуэ, что так яростно ополчился против него тогда, в споре с Байеу. Гойе трудно было представить себе более убедительное, более неопровержимое доказательство своего головокружительного успеха, чем визит этого почтенного старца. Дон Хильберто был с ним чрезвычайно учтив, написал ему мелкими, изящными буквами, как глубоко скорбит архиепископ о несчастье, постигшем господина первого придворного живописца, величайшего из всех рожденных в Сарагосе мастеров. Сердце Гойи переполняла злобная радость, что «величайшим мастером» Арагона был уже не покойный Байеу.

Потом дон Хильберто сказал и написал, что архиепископу доставило бы особое удовольствие, если бы дон Франсиско согласился выполнить в соборе некоторые живописные работы, не требующие много времени и труда. И с удвоенным изяществом и восторгом приписал, что капитул предлагает ему гонорар в двадцать пять тысяч реалов.

Гойя сначала не поверил своим глазам и решил, что либо он ошибся, либо викарий что-то перепутал. Именно столько – двадцать пять тысяч реалов – потребовал тогда прославленный мастер Антонио Веласкес за многомесячную работу в соборе, и именно поэтому капитул отказался от его услуг. Теперь же ему, Гойе, предлагают ту же сумму за пару недель работы. «Не возносись, Франчо!» – приказал он себе и решил потрудиться со смирением и любовью, не жалея ни сил, ни времени.