Графиню донью Тересу де Чинчон-и-Бурбон вырвали из ее одиночества, которому она предавалась в своем поместье Аренас-де-Сан-Педро, вызвав ко двору в Сан-Ильдефонсо. Донья Мария-Луиза сообщила ей в присутствии короля, что дон Карлос решил выдать ее замуж и выделил ей в приданое пять миллионов реалов. В супруги ей он предназначил своего первого и лучшего советника, своего любимца дона Мануэля, Князя Миротворца. По этому поводу его величество жалует ей титул инфанты Кастильской, и таким образом она отныне официально считается членом королевской семьи.

Последние слова королевы едва ли дошли до сознания доньи Тересы. Хрупкая двадцатилетняя девушка, выглядевшая много моложе своих лет, с трудом держалась на ногах, темно-голубые глаза на ее ясном, побледневшем от страха личике неподвижно застыли, губы приоткрылись. Мысль о поцелуях и объятиях мужчины привела ее в ужас, а мысль о Мануэле внушала ей отвращение.

– Надеюсь, я вам угодил? – весело спросил дон Карлос. – Я хороший кузен?

Донья Тереса поцеловала ему и королеве руку и произнесла положенные слова почтительной благодарности.

Дон Мануэль нанес своей будущей супруге визит, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Та приняла его в присутствии брата, того самого дона Луиса-Марии, который в свое время так демонстративно не ответил на приветствие Князя Миротворца.

И вот он стоял перед ним, этот дон Луис-Мария, в прелатском облачении, стройный, молодой, серьезный. В течение нескольких недель он удивительным образом стремительно вознесся на вершину своей карьеры: кроме того, что король сделал его инфантом, он, архиепископ Севильский, был возведен в сан архиепископа Толедского, поднявшись таким образом на высшую ступень духовной власти в королевстве, и получил кардинальскую митру. Конечно, он знал всю подоплеку, понимал недостойную, грязную игру дона Мануэля и королевы. С отвращением думал он о том, что своим возвышением обязан именно этому плебею Мануэлю Годою, и сердце его обливалось кровью оттого, что его нежная, робкая, горячо любимая сестра приносится в жертву гнусному негодяю, презренному любовнику Марии-Луизы. Но ослушаться короля он не мог. К тому же молодой князь церкви был глубоко верующим человеком и страстным патриотом. Тщеславие было ему чуждо, но он по праву верил в свой талант и в свою высокую миссию. Если Провидению было угодно сделать его примасом Испании и дать возможность влиять на политику, а его сестру принести в жертву подлому выскочке Мануэлю, то им обоим надлежит смиренно принять свою участь.

Дон Мануэль окинул придирчивым взором свою будущую супругу. Белокурая, тоненькая, хрупкая, она напоминала ему Женевьеву де Авре, доставившую ему задним числом столько неприятностей. Нет, эти тощие высокородные дамочки не в его вкусе. Пепа может не опасаться соперничества. Способна ли вообще эта девчонка родить ему наследника, инфанта?

Своих сомнений он, однако, никак не выразил и вел себя как настоящий гранд. Заверил инфанту в своей радости и благодарности за оказанную честь, с доном Луисом-Марией, этим мальчишкой, вел себя почтительно, как того требовали архиерейские жезл и митра, хотя и то и другое доставил ему сам.

Затем в церкви Эскориала, над гробницами былых властителей мира, в присутствии их величеств и грандов Испании, прошла церемония венчания дона Мануэля и инфанты доньи Тересы. Дон Мануэль получил не только титул инфанта Кастильского – король присвоил своему премьер-министру по случаю его бракосочетания звание великого адмирала Испании и Индии. До него такой почести не удостаивался никто, кроме Христофора Колумба.

Примерно в то же время в Малаге сеньора Тудо обвенчалась с графом де Кастильо-Фьель. Вновь испеченная графиня провела около месяца со своим супругом в Андалусии, а затем, оставив его в Малаге, вернулась в Мадрид.

Мануэль, верный своему обещанию, дал ей возможность вести жизнь, достойную графини де Кастильо-Фьель. Из пяти миллионов, полученных в качестве приданого инфанты, он передал полмиллиона ей. «Полмиллиона» – эти слова звучали для Пепы сладостной музыкой и грели ей сердце, напоминая ее романсы. Сидя одна в своем будуаре, она бренчала на гитаре и вполголоса мечтательно напевала: «Полмиллиона… Полмиллиона… Полмиллиона…»

Воспользовавшись своим новым богатством, она начала новую, роскошную жизнь, приглашала друзей, чтобы те разделили ее радость, актеров, с которыми когда-то вместе училась, офицеров, знакомых по прежней жизни с лейтенантом Тудо, пожилых дам, несколько сомнительного вида – подруг ее дуэньи Кончиты. Навещал ее и сеньор Риверо, антрепренер, предлагавший ей в свое время ангажемент в своем театре в Малаге. Он был ловкий делец, имел связи с известными контрабандистами и бандитами, участвовал в темных делах морских пиратов. Графиня де Кастильо-Фьель доверила ему управление своими финансами – и не прогадала.

Сладость ее новой жизни отравляло одно обстоятельство: ее не приняли при дворе. Донья Мария-Луиза не допускала вновь испеченную графиню де Кастильо-Фьель к своей руке. А между тем персона, получившая новый титул или возведенная в новый сан, могла в полной мере воспользоваться всеми связанными с этим преимуществами, только будучи представлена ко двору.

Сам же двор и светское общество ничуть не смущало то, что графиня де Кастильо-Фьель, в сущности, еще не принадлежит к числу пятисот тридцати пяти титулованных особ, и недостатка в желающих присутствовать на ее утреннем приеме не было. Все верили в ее влияние, к тому же во дворце Бондад-Реаль всегда царило праздничное веселье, чему немало способствовала странная пестрота публики – гранды и прелаты, актеры, простые офицеры, сомнительные пожилые дамы.

Многие надеялись рано или поздно увидеть там и самого премьер-министра. Но тот предпочитал держаться подальше от круга Пепы. Жил в полном согласии со своей инфантой, устраивал в ее честь роскошные приемы в своем дворце Алькудиа и производил впечатление доброго, заботливого супруга. А во дворец Бондад-Реаль он если и приходил, то через черный ход.

Но по прошествии двух месяцев, отдав, как он полагал, долг приличиям, Мануэль в одно прекрасное утро явился на утренний прием Пепы. Разумеется, всего на несколько минут. В следующий раз он задержался дольше, затем стал приходить все чаще. В конце концов для него во дворце Бондад-Реаль был устроен кабинет, и вскоре иностранные послы писали своим дворам, что государственные дела теперь чаще всего вершатся во дворце Бондад-Реаль, сеньора Пепа Тудо раздает направо и налево посты и должности и даже у ее дуэньи Кончиты больше влияния на государственные дела, чем у министров дона Мануэля.

Королева, услыхав об этом, не удивилась. Она знала, что Мануэль не оставит свою пассию. Ее охватил гнев. Она проклинала себя за то, что сама не может бросить его. Но такова природа человека. Другие великие властительницы тоже влюблялись в мужчин, не стоивших их мизинца. У Семирамиды, дочери воздуха, был свой Менон, или Нин, или как там его звали, у Елизаветы – Эссекс, у Екатерины Великой – Потемкин. Поэтому она не будет пытаться вычеркнуть Мануэля из своей жизни. Но и терпеть его наглость тоже.

Она не настолько глупа, чтобы устраивать ему сцены ревности к его «графине». Он не услышит от нее ни слова о продолжении его любовной интрижки с этой Пепой. А вот в отставку она его отправит – с позором, как нерадивого и бездарного премьер-министра. Причин для этого у нее более чем достаточно – прекрасных, политических, не имеющих никакого отношения к личной жизни. Раз за разом он проявлял свою неспособность, недобросовестность, свою граничащую с изменой алчность и тем самым наносил вред испанской короне.

Но когда он в очередной раз предстал перед ней во всей своей вызывающей мужской красе, она забыла о своих благих намерениях.

– Я слышала, что политика католического короля теперь делается в постели этой девки? – накинулась она на него.

Мануэль мгновенно понял, что на этот раз ему не помогут ни отрицание своей вины, ни уверения в верности; этот поединок он должен выиграть.

– Если немилостивые слова вашего величества относятся к графине де Кастильо-Фьель, – ответил он с холодной враждебностью, – то я и в самом деле порой пользуюсь мудрыми советами этой дамы. Она испанка до мозга костей и необыкновенно умна.

Тут Марии-Луизе изменило самообладание.

– Негодяй! – воскликнула она. – Жадный, тщеславный, хвастливый, болтун! Ничтожество! Презренный казнокрад! Пустой, похотливый болван! Подлый изменник! Я вытащила тебя, кусок дерьма, из грязи, одела тебя в этот блестящий мундир, сделала инфантом. Тому немногому, что ты знаешь о политике, научила тебя я, и это стоило мне немало трудов. А теперь ты, жалкий плебей, заявляешь мне в лицо, что пользуешься мудрыми советами этой твари?..

И она вдруг изо всей силы ударила его унизанной кольцами рукой по лицу, справа налево. На роскошный парадный мундир брызнула кровь.

Дон Мануэль схватил ее одной рукой за запястье, а другой вытер кровь на лице. На какую-то долю секунды им овладело желание дать ей сдачи и сказать несколько слов, от которых ей стало бы больнее, чем от пощечины. Но, вовремя вспомнив о последствиях пощечины, которую он дал Пепе, и решив, что это расплата за нее, сказал учтиво и спокойно:

– Мадам, я не могу поверить в искренность ваших слов. Едва ли королева Испании сделала бы своим первым советником человека с душевными свойствами, которые вы только что изволили перечислить. Должно быть, это была минутная слабость. – И почтительно прибавил: – После случившегося я, вероятно, не ошибусь, предположив, что мое дальнейшее присутствие вашему величеству неугодно.

Опустившись на одно колено, как того требовал этикет, он поцеловал ей руку и, пятясь, вышел из комнаты.

Вернувшись домой, он увидел, что его жабо, мундир и даже белые лосины забрызганы кровью.

– Старая ведьма! – пробормотал он со злостью.

Будучи уверен, что донья Мария-Луиза вынашивает планы мести, он поспешил посоветоваться с Мигелем. Сеньор Бермудес нашел ситуацию неопасной. Королева может чинить ему препятствия, может лишить его той или иной должности, но не более того. Едва ли она может удалить от двора или изгнать инфанта Мануэля. А впрочем, прибавил Мигель, хитро усмехнувшись, было бы не так уж плохо, если бы место дона Мануэля сейчас заступил кто-нибудь другой. Испании неизбежно придется пойти на тяжелые уступки Франции, и было бы весьма недурно, если бы ответственность за это легла на его преемника, а он, дон Мануэль, стоял бы в стороне в роли мученика и незаслуженно отвергнутого патриота.

Мануэль задумался. В рассуждениях Мигеля он увидел рациональное зерно и повеселел. «Стало быть, Мануэль Годой опять все сделал правильно», – порадовался он про себя.

– Так ты полагаешь, друг мой, – сказал он, – что мне следует спокойно ждать?

– На вашем месте я бы упредил королеву, – посоветовал Мигель. – Почему бы вам не пойти прямо к дону Карлосу и не попросить отставки?

Дон Мануэль пошел к Карлосу. Между ним и королевой, сказал он, в последнее время возникли серьезные разногласия относительно важнейших политических вопросов. Причем разногласия настолько острые, что это исключает их дальнейшее плодотворное сотрудничество. В таких условиях он принесет отечеству гораздо большую пользу, если попросит его величество отныне вести государственные дела вместе с доньей Марией-Луизой без его участия. Видя, что дон Карлос его не понял, он заключил решительным тоном:

– Сир, прошу вас принять мою отставку.

Карлос был потрясен.

– Дорогой мой, это жестоко с твоей стороны! – жалобно воскликнул он. – Я понимаю твою испанскую гордость. Но Мария-Луиза, без сомнения, вовсе не хотела обидеть тебя. Я поговорю с ней и все улажу. Ступай с миром, дорогой мой инфант, и впредь не будь таким обидчивым! – Поскольку Мануэль не тронулся с места, он покачал головой и прибавил: – Все ведь было так хорошо. Я возвращаюсь вечером с охоты, вы приходите ко мне, вдвоем или ты один, и докладываете мне обо всем, и я подписываю бумаги, ставлю свой росчерк. А как я могу довериться чужому человеку? Что делать, ума не приложу.

Он печально задумался. Мануэль тоже молчал.

– Но ты должен мне хотя бы дать совет, кого назначить твоим преемником, – сказал наконец король, немного успокоившись.

Мануэль ожидал этого и приготовил план, настолько хитрый, смелый и надежный, что он решил даже не обсуждать его с Мигелем; тот часто проявлял в делах излишнюю щепетильность. Мануэль задумал предложить королю доверить два самых важных поста в правительстве чиновникам противоположных политических направлений. Он рассчитывал на то, что они станут противодействовать друг другу и отстаивать взаимоисключающие меры, парализуя тем самым внутреннюю политику государства. Вскоре их величествам придется искать спасителя, а спаситель есть только один.

Итак, он порекомендовал королю назначить премьер-министром либерала, а министром юстиции – ультрамонтана. Таким образом, в эти тяжелые времена, прибавил он, его величество может быть уверен, что не восстановит против себя ни одну из двух главных партий.

– Недурная идея, – одобрительно заметил дон Карлос. – Но согласится ли с этим королева?

– Согласится, – успокоил его дон Мануэль, который, конечно же, подумал и об этом.

И он назвал имена двух чиновников. Оба в свое время были любовниками доньи Марии-Луизы и пользовались ее благосклонностью.

Одним из них был дон Мариано-Луис де Уркихо[136]. Он долго жил во Франции, был дружен с французскими философами, переводил французские книги, открыто цитировал в обществе Вольтера. Хотя донье Марии-Луизе был чужд радикальный либерализм, она явно благоволила к Уркихо, пленившись его отважным лицом и высоким ростом, и, когда Святая инквизиция попыталась начать против него процесс, она взяла его под свое покровительство.

Другим был дон Хосе-Антонио де Кабальеро[137]. Он прослыл мракобесом, сторонником средневековых взглядов в политике, разделял и поддерживал критику Рима в адрес прогрессивной части испанского духовенства. Столь радикальное ультрамонтанство так же мало импонировало Марии-Луизе, как и его противоположность, однако Кабальеро покорил ее сердце как мужчина, и королева даже отдала ему в жены одну из своих фрейлин и лично присутствовала на свадьбе.

Король печально кивнул.

– Неужто ничего нельзя сделать? – спросил он еще раз. – Ты и в самом деле решил уйти в отставку?

– Это мое твердое, нерушимое решение, – ответил Мануэль.

Дон Карлос обнял его и прослезился.

Затем сел писать своему дорогому Мануэлю проникновенную благодарственную грамоту.