Полчаса назад дон Мануэль выехал из Сан-Ильдефонсо. Лениво развалившись на подушках в карете, он предался чувству досады. Ему предстояло долгое путешествие в Кадис, где его ждали отнюдь не самые приятные дела. Правда, он решил позволить себе сначала несколько дней отдыха – инкогнито, в Мадриде, в обществе Пепы. Но даже эта мысль не могла его развеселить.

Карамба! В последние недели его преследовали одни неприятности. Мало того что французы вынудили его продолжать крайне невыгодную для Испании войну с Англией, так эти габачо еще и настаивали на том, чтобы он предпринял пагубные, враждебные шаги в отношении дружественной Португалии, то есть совершил непоправимую ошибку.

Английский флот имел опорные пункты в португальских портах, и французы, ссылаясь на союзнический договор, потребовали от Испании добиться от Португалии закрытия этих портов. Французский посол, гражданин Трюге, то и дело приставал к нему со своими докучливыми увещеваниями, убеждая его, что Испания в случае отказа Португалии должна силой оружия добиться от нее закрытия портов. Это, конечно, было заманчиво – напасть на маленькую, беззащитную соседнюю страну и увенчать себя лаврами победителя. Но португальский принц-регент – зять католического короля; Карлос и Мария-Луиза едва ли захотят воевать с собственной дочерью. Кроме того, он, дон Мануэль, только что получил от Португалии драгоценные подарки, а войну с Англией по негласному соглашению постепенно свел к чистой формальности.

Португальский вопрос был не единственной его заботой. Неожиданно и к тому же неприятнейшим образом напомнили о себе и давно забытые дела – например, его неудачные любовные приключения с тощей Женевьевой, дочерью роялистского посланника де Авре. После выдворения из Испании маркиз с дочерью укрылись в Португалии и жили там на вспомоществования из тайного фонда католического короля. Об этом прослышал надоедливый француз, вульгарный, бестактный «гражданин» Трюге и выдвинул наглое требование: не только прервать дальнейшие сношения с де Авре, но и потребовать от португальского принца-регента немедленной высылки «роялистского авантюриста».

И вот Князь Миротворец, раздосадованный горьким послевкусием ильдефонсовских забот, уныло предвкушал малоприятные переговоры в Кадисе. Мария-Луиза посадила нескольких своих фаворитов на важные посты в стоявшем там военном флоте; те не могли похвастаться ничем иным, кроме громких титулов и покровительства королевы, а толковые офицеры, оказавшись в подчинении у этих болванов, которые только вредили делу, грозились уйти в отставку. Все складывалось из рук вон плохо.

Впрочем, не все. Чем ближе дон Мануэль подъезжал к столице, тем меньше мучили его тягостные мысли. Он решил пробыть в Мадриде, у Пепы, на день дольше. Там он хотя бы на время забудет о тяжком бремени правления страной, которое судьба возложила на его плечи, и из государственного мужа превратится в беззаботного дона Мануэля, радующегося жизни.

Но вышло иначе.

Пепа, в последние недели изнывавшая от скуки, была раздражена. Франсиско, рискуя своей карьерой, делил изгнание с Альбой; она не видела его уже несколько месяцев. С болью в сердце думала она о том, на какое безрассудство он был способен ради своей страсти и с какой оскорбительной легкостью уступил ее дону Мануэлю. А Мануэль? Высокопарно уверял ее в любви, а сам все время торчит в Сан-Ильдефонсо, или в Аранхуэсе, или в Эскориале, бросив ее одну, а если и приезжает, то навещает ее тайком, крадучись! Да, это была совсем не та Пепа, которую он ожидал увидеть, – она встретила его раздраженным ворчанием.

На ее предложение сходить с ней на бой быков, на корриду тореадора Педро Ромеро, Мануэль, вздохнув, ответил, что неотложные дела требуют его присутствия в Кадисе и что в воскресенье он будет уже в пути.

– Но ведь я прошу всего-навсего провести со мной лишних два дня, – с упреком в голосе произнесла она.

– Chérie, мне было очень нелегко выбраться к вам на эти три дня. Я ведь, наряду с другими важными делами, веду войну. Прошу вас, не осложняйте мою и без того непростую жизнь!

– Я скажу, почему вы не хотите пойти со мной на корриду, – ответила Пепа. – Вы стыдитесь меня. Вы боитесь показаться со мной в обществе!

Мануэль тщетно взывал к ее разуму.

– Поймите же! – говорил он раздраженно. – На моих плечах и в самом деле чертовски тяжелая ноша! Я должен заставить Португалию порвать отношения с Англией – причем очень деликатно, чтобы не ранить самолюбие принца-регента. Я должен убрать из командования флотом шестерых пустоголовых грандов и назначить на их место трех других, таких же пустоголовых грандов. Кроме того, Трюге прислал мне уже вторую наглую ноту с требованием добиться высылки из Лиссабона маркиза де Авре. Они и без того встретят меня в Кадисе с кислыми физиономиями из-за того, что я приеду на два дня позже, а вы еще хотите, чтобы я остался в Мадриде до воскресенья! Войдите же в мое положение!

– Вашим положением вы обязаны самому себе! – огрызалась Пепа. – Своей необузданной, пошлой чувственности. Все ваши споры с Португалией и Францией пошли оттого, что вам непременно нужно было переспать и с этой тощей дурнушкой Женевьевой!

– А по чьей вине?.. – в гневе воскликнул Мануэль. – Если бы ты отвечала мне настоящей любовью, которой вправе ожидать такой мужчина, как я, мне бы и в голову не пришло волочиться за этой худосочной французской селедкой!

– А в том, что вы до сих пор лезете под одеяло к этой старухе Марии-Луизе, тоже я виновата?.. – прошипела разъяренная Пепа.

Это было уже слишком. В Мануэле проснулся махо из свиноводческой провинции Эстремадура. Он поднял тяжелую, мясистую руку и ударил Пепу по лицу.

Та, с трудом подавив в себе желание броситься на него и бить, царапать, кусать, душить его, дернула шнур звонка.

– Кончита! – крикнула она. – Кончита!

Он увидел на ее белой щеке красный след от своей ладони, увидел ее зеленые, широко расставленные, гневно сверкающие глаза. Залепетал извинения. Говорил о своей усталости и связанной с ней раздражительности. Но тут в комнату вошла Кончита, сухая и строгая, и Пепа, уже овладев собой, приказала ей:

– Кончита, проводи сеньора!

Мануэль, исполненный раскаяния, охваченный жгучим желанием, взбешенный собственной глупостью, перечеркнувшей все его радужные планы, рассыпался в еще более страстных извинениях, схватил ее за руку, хотел обнять ее, но не успел.

– Кончита!.. Ты выпроводишь наконец этого человека?! – вскричала Пепа и выбежала из комнаты.

Ему не оставалось ничего другого, как уйти.

Ни минуты покоя не дает ему судьба в его служении на благо страны, подумал он с горечью и поспешил – в дурном настроении, но с жаждой деятельности – в Кадис. Он надеялся там, в водовороте дел и развлечений, забыть о своей неудаче, а потом, вернувшись в Мадрид, вновь встретить Пепу успокоившейся и образумившейся.

В Кадисе у него и в самом деле не было ни единой свободной минуты. Он вел переговоры с судовладельцами, хозяевами торговых компаний, банкирами. Обещал толковым морским офицерам положить конец произволу родовитых, но безмозглых адмиралов. На тайной встрече с представителями командования английского флота заверял их в том, что негласное соглашение, по которому английские и испанские эскадры, несмотря на продолжающееся противостояние, не нападают друг на друга, остается в силе. И если днем он неустанно исполнял свой долг перед отечеством, то ночи он посвящал знаменитым увеселениям, которыми славился Кадис.

Но ни дела, ни развлечения не могли заглушить в нем мысли о Пепе. Он то и дело с содроганием вспоминал красный след от своей ладони у нее на щеке, и это воспоминание рождало в нем раскаяние, тоску, вожделение.

Едва успев покончить с делами, он поспешил назад, в Мадрид. Там, даже не сняв дорожное платье, он сразу же направился в Паласио Бондад-Реаль. Во дворце царил хаос – мебель сдвинута к стенам, ковры скатаны, повсюду ящики, упакованные чемоданы. Дворецкий не хотел пускать его. Дуэнья Кончита стояла рядом с ним, с каменным, неприступным лицом. Мануэль сунул ей три золотых дуката, и она, заставив его немного подождать, провела его к Пепе.

– Я уезжаю на юг, – сообщила та своим звучным, томным голосом. – В Малагу. Буду играть там в театре, в прославленной труппе сеньора Риверо. Он приезжал в Мадрид и предложил мне прекрасный ангажемент. А когда ваш флот наконец сможет освободить морские пути, я вернусь на родину, в Америку. Говорят, театр в Лиме до сих пор считается лучшим в испанских владениях.

Мануэль пришел в ярость. Да, он ударил ее, но ведь он же униженно просил у нее прощения и вернулся, чтобы еще раз подвергнуть себя унижению. Зачем же она сразу грозит положить между ними преграду в виде океана? Ему снова захотелось влепить ей пощечину. Но ее ослепительно-белая кожа так заманчиво выглядывала из темного домашнего платья, зеленые глаза так серьезно смотрели на него в упор, разжигая в нем страсть, он чувствовал ее запах. Позади у него были ночи с прелестнейшими красавицами Кадиса, искушенными во всех пороках, но он знал: без этой женщины ему не обойтись, только она способна дать ему высшее блаженство, подарить подлинный восторг, одновременно вознести его к сияющим высотам и ввергнуть в темную пучину сладострастия, и он не смеет сейчас давать волю своему гневу, он должен употребить все свое красноречие, чтобы удержать ее.

Он снова разразился бурными и многословными извинениями. Всем от него что-то нужно, все мучают его своими требованиями и капризами – мадридские вольнодумцы, узколобые гранды, ультрамонтаны[133], Франция, Португалия. Ни этот плебей Трюге, ни холодный, мелочный, хитрый Талейран[134] не способны оценить его тонкие, поистине мудрые политические решения. Он один как перст. Единственный человек, который его понимает, генерал Бонапарт, воюет где-то в Египте. В таких условиях немудрено порой потерять самообладание.

– Сеньора, я заслужил наказание, – сказал он, – но не такое жестокое. Зачем ты наказываешь меня так жестоко, Пепа!

Он схватил ее руку. Она мягко отняла ее. Жизнь в Мадриде ее не удовлетворяет, ответила она. Он, Мануэль, долго был ей утешением. Его сила, его пылкая привязанность увлекли ее. Она поверила, что нашла в его лице и махо, и гранда. Но теперь разочаровалась и в нем. Ей больше нечего делать в Мадриде.

Ее романтическая печаль произвела на него глубокое впечатление. Он не может позволить ей покинуть Мадрид, стал он пламенно уверять ее. Если она уедет, он тоже все бросит и уединится в одном из своих имений, чтобы предаться горю и философии.

– Вы должны остаться со мной ради Испании, сеньора! – вскричал он. – Вы – единственная отрада в моей горестной, полной тяжких испытаний жизни. Без вас я не могу представить себе своего дальнейшего существования.

Она посмотрела на него своим странным, бесстыжим взглядом и медленно произнесла все тем же звучным, томным голосом, от которого у него закипала кровь:

– Если это так, дон Мануэль, то отчего бы вам не доказать это не только мне, но и всему свету? Я долго мирилась с ролью вашей метрессы. Свою супругу вы бы так не оскорбили. Думаю, я заслужила право стать вашей официальной спутницей жизни.

Он похолодел от ужаса. Жениться! Жениться на Пепе! В голове у него промелькнули все самые язвительные пословицы на эту тему: «Жениться – с жизнью проститься», «По любви жениться – с горем породниться»… Но он не хотел опять уйти ни с чем.

Он уже давно собирается просить ее руки. Но этот брак грозит немилостью королевы, его отставкой, а значит – опасен для Испании. Потому что никто, кроме него, не способен успешно выполнить этот смертельный трюк канатоходца, от которого зависит исход противостояния между Францией и Португалией.

– Если я последую велению сердца и женюсь на вас, сеньора, – заключил он, – это будет означать войну либо с Португалией, либо с Францией.

Пепа, неотрывно глядя ему в глаза, сухо произнесла:

– Вероятно, вы правы. Поэтому – прощайте!

Нет, он должен найти выход!

– Дай мне еще немного времени, Пепа! – взмолился он. – Дай мне хоть немного времени!

– Три дня, – ответила она.

На третий день он сообщил ей, что нашел выход. Он женится на ней, но их брак пока придется держать в тайне. Однако, как только он добьется решения португальского вопроса, он тотчас же, презрев опасность королевской немилости, объявит всему свету об их женитьбе.

Пепа согласилась.

Нашли старого, почтенного священника, некоего падре Селестиноса из Бадахоса, который, будучи любителем мелких политических интриг, с радостью вызвался оказать эту услугу своему всемогущему соотечественнику.