В ту пору, в последнее пятилетие уходящего века, бразды правления Французской республикой выскользнули из рук народа, и их подхватили коммерсанты. «Нет на свете более опасного существа, чем торгаш, увидевший добычу», – сказал незадолго до этого энциклопедист барон Гольбах, так же думали и вожди революции. И вот Гракх Бабёф[113] и его приверженцы были казнены только потому, что вознамерились создать «общность равных» и равенство доходов, в то время как новые хозяева Франции выдвинули лозунг: «Обогащайтесь!»

Заигрывали со старыми идеями и вожди другой страны – Соединенных Штатов Америки, – попытавшейся революционным путем проложить дорогу просвещению. Они отреклись от Франции, без помощи которой никогда не смогли бы добиться независимости. Они оскорбили французского посла и развязали холодную войну со страной, которую он представлял. Они ввели закон «Об иностранцах и подстрекательстве к мятежу», который противоречил духу конституции, выхолостили Декларацию независимости. Когда первый президент, Джордж Вашингтон, ушел со своего поста, одна из газет Филадельфии разразилась ликующей тирадой: «Человек, виновный во всех бедах нашей страны, сегодня, спустившись со своего пьедестала, оказался на одной ступени со своими согражданами и лишился власти, позволявшей ему умножать страдания народа. Каждый, кто приветствует свободу и желает счастья своим соотечественникам, сегодня должен радоваться при мысли о том, что имя Вашингтон перестало быть источником несправедливости и коррупции».

Человечество устало от страстного стремления в кратчайший срок создать новый общественный порядок. Неимоверными усилиями многие народы попытались преобразовать общественную и частную жизнь посредством разума. В конце концов, истощив свои силы, реформаторы бросились назад – от слепящего света разума в спасительные сумерки чувств. Повсюду вновь стали превозносить старые консервативные идеи. От холодного мышления вновь вернулись к горячей вере, к благочестию, к чувствительности. От бурь, принесенных свободой, человек стал искать спасения в тихой гавани твердой власти и дисциплины. Романтики грезили о Средневековье, поэты стихословили о своей ненависти к солнцу, воспевали волшебство лунной ночи, славили мир и покой в лоне католической церкви. «Просвещение мы благополучно пережили, отделавшись легким испугом!» – радостно констатировал один кардинал.

Однако это было заблуждение. Новые, светлые, острые идеи завладели слишком многими умами, чтобы их можно было искоренить. Доселе незыблемые привилегии были поколеблены; абсолютизм, Божественное происхождение власти, разделение общества на классы и касты, преимущественные права церкви и дворянства – все было подвергнуто сомнению. Франция и Америка явили миру великий пример, и, несмотря на возрастающее сопротивление церкви и дворянства, в сознании людей утвердилась мысль: человеческая жизнь должна быть организована в соответствии с новейшими научными открытиями, а не по законам, изложенным в древних, объявленных священными книгах.

В последнее пятилетие века численность населения Франции составляла около двадцати пяти миллионов, Англии и Испании – по одиннадцать миллионов; Париж насчитывал девятьсот тысяч жителей, Лондон – восемьсот тысяч, Соединенные Штаты Америки населяли три миллиона белых и семьсот тысяч чернокожих рабов; самым крупным городом Америки была Филадельфия с населением сорок две тысячи человек, в Нью-Йорке было тридцать тысяч жителей, в Бостоне, Балтиморе и Чарльстоне по десять тысяч. В этом пятилетии английский экономист-теоретик Мальтус[114] опубликовал очерк «Опыт о законе народонаселения», в котором доказывал, что человечество размножается быстрее, чем развивается производство продуктов питания, и призывал к ограничению роста населения.

В этом пятилетии человечество освоило внушительную часть планеты. Соединенные Штаты Америки активно привлекали переселенцев и для этой цели учредили ведомства и общества, предоставлявшие желающим крупные долгосрочные кредиты и продававшие земельные участки по цене одного доллара за акр. В этом же пятилетии Александр фон Гумбольдт[115] отправился в научно-исследовательскую экспедицию в Центральную и Южную Америку, результаты которой немало способствовали более эффективному освоению «космоса».

С этим же пятилетием связаны и многие резкие политические перемены во всем мире, прежде всего в Европе. Старые монархии рушились, на смену им приходили новые государственные образования, чаще всего республики. Многие церковные владения подверглись секуляризации, папу римского в качестве пленника доставили в Париж, венецианский дож в последний раз обручился с морем[116]. Французская республика одержала множество побед на суше, Англия – на море; кроме того, Англия выиграла решающее сражение в Индии. В конце столетия Англия заключила почти со всеми европейскими государствами пакты о борьбе с Французской республикой, чтобы не допустить распространения ее влияния и популяризации ее прогрессивных идей.

В общей сложности за эти последние пять лет произошло больше войн и насилия, чем за весь восемнадцатый век, и в это же время немецкий философ Иммануил Кант[117] написал свой философский трактат «К вечному миру».

В своей частной жизни военные вожди расколотого мира мало заботились о болтовне масс и газет. В том, последнем пятилетии Наполеон Бонапарт женился на Жозефине Богарне[118], а адмирал Горацио Нельсон узнал и полюбил Эмму Гамильтон[119].

В последнем пятилетии уходящего века люди освободились от тяжелой, роскошной одежды и почти стерли грань между платьем привилегированного и низшего сословий. Во Франции под влиянием художника Жака Луи Давида вошла в моду простая, стилизованная в духе Античности одежда – la merveilleuse; мужчины начали носить длинные штаны – панталоны, и эта мода быстро распространилась по всей Европе.

В это пятилетие Алессандро Вольта создал первый аппарат, дающий постоянный электрический ток, Пристли получил окись углерода, Стэнхоуп[120] изобрел металлический печатный станок. Однако люди повсюду упорно цеплялись за отжившие представления и методы работы; изобретателей и тех, кто стремился поставить вновь открываемые законы природы на службу человеку, они считали слугами дьявола и пахали землю так же, как и тысячелетия назад. В это пятилетие врач Эдвард Дженнер[121] опубликовал исследование, в котором рекомендовал во избежание заражения оспой прививать людям вирус коровьей оспы, и стал всеобщим посмешищем. Над теми же, кто принимал ванны в освященных источниках и водоемах и заражался инфекционными болезнями или кто приносил в дар разным святым восковые изображения своих больных или уже исцеленных частей тела, никто не смеялся; более того, инквизиция карала всякого, кто сомневался в целебной силе подобных средств.

В это пятилетие весь мир признал Шекспира величайшим поэтом последнего тысячелетия. Его переводили на многие языки; Август Вильгельм Шлегель создал перевод, обогативший немецкий язык и существенно повлиявший на его дальнейшее развитие. В это пятилетие Гёте написал свою поэму «Герман и Доротея», Шиллер – свою трагедию «Валленштейн». Альфьери написал свои классические трагедии «Саул», «Антигона» и «Второй Брут», умер великий поэт Карло Гоцци, автор ярких, остроумных пьес-сказок, оставив после себя три тома «Бесполезных мемуаров». Джейн Остен написала свои изящные нравоучительные романы «Гордость и предубеждение» и «Разум и чувствительность»; Кольридж опубликовал свои первые стихи, то же сделал и шведский поэт Тегнер. В России Иван Иванович Хемницер[122] написал трагедию «Освобожденная Москва», а Василий Васильевич Капнист[123] в своей стихотворной комедии «Ябеда» безжалостно высмеял продажность правосудия. Миллионы людей, до того никогда не державших в руках книги, начали читать и получать от этого удовольствие. Но церковь запрещала большинство произведений, которые хвалили знатоки; в Испании нарушение этого запрета каралось позорным столбом, бичеванием и тюрьмой, а в Габсбургской империи высокопоставленных чиновников за чтение запрещенной литературы отправляли в отставку.

В это пятилетие в Париже при огромном стечении народа в Пантеон был перенесен прах вождя вольнодумцев, опальный прах опального Вольтера, и в это же пятилетие в том же Париже открылся гадательный салон мадам Мари-Анн Ленорман, пользовавшийся необыкновенной популярностью. А в Музее восковых фигур мадам Тюссо мирно соседствовали статуи святого Дионисия с собственной головой под мышкой и еретика Вольтера.

В то пятилетие в египетском городе Розетте (арабском Рашиде) был найден покрытый древними письменами камень, позволивший ученому Шампольону[124] расшифровать иероглифы. Антуан Кондорсе[125] заложил основы коллективистско-материалистической философии истории, Пьер Симон Лаплас[126] выдвинул научное объяснение возникновения планет. Но если кто-то отказывался верить в библейскую версию возникновения мира, в то, что он был сотворен за шесть дней, с 28 сентября по 3 октября 3988 года до Рождества Христова, ему запрещалось занимать какие-либо государственные посты как в странах испанской монархии, так и в Габсбургской империи.

В это пятилетие Гёте писал в своих «Венецианских эпиграммах», что из всех вещей на свете ему особенно ненавистны «четыре: запах табака, клопы, чеснок и крест», а Томас Пейн[127] работал над своим рационалистическим трудом «Век разума». В это же время Шлейермахер[128] написал книгу «Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи», Новалис[129] – свою «Теодицею», а французский писатель Шатобриан[130] стал апологетом романтизированного католицизма. «История упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона[131], в которой автор остроумно, с холодной иронией представил возникновение христианства как возврат к варварству, была признана самым значительным историческим трудом эпохи; однако неменьшим успехом пользовались и «Апологии», в которых епископ Ричард Уотсон[132] попытался изящно, в сдержанной форме опровергнуть взгляды Гиббона и Пейна.

В это пятилетие были сделаны существенные открытия в области физики, химии и биологии, сформулированы и обоснованы важные социологические принципы, но первооткрывателей и провозвестников преследовали, подвергали насмешкам, лишали свободы. В медицине испытывали новые научные методы лечения, а священники и знахари по-прежнему изгоняли бесов из больных молитвами, заклинаниями и амулетами.

Философствующие политики и алчные дельцы, молчаливые ученые и назойливо расхваливающие свои товары и услуги шарлатаны, властолюбивое духовенство и подневольные крестьяне, тонкие, восприимчивые художники и тупые, жестокие ландскнехты – все жили вместе на узком пространстве, толкались, теснили друг друга, умные и глупые, и те, чей мозг едва ли превосходил по развитию мозг первобытного человека, и те, чей мозг рождал мысли, которые станут доступны для других лишь после очередного ледникового периода; те, что дружили с музами и ценили прекрасное во всех его проявлениях, и те, кто оставался глух и слеп в отношении искусства, воплощенного в слове, в звуке, в камне, тщеславные, предприимчивые и тупые, ленивые; они дышали одним воздухом, соприкасались друг с другом, находились в постоянной, непосредственной близости. Они любили и ненавидели друг друга, воевали, заключали мирные договоры, нарушали их, развязывали новые войны, снова мирились, мучили, жгли, рубили друг друга на куски, смешивались и производили потомство и очень редко понимали друг друга. Немногие светлые умы, яркие таланты рвались вперед, остальные – несметные полчища других – тащили их назад, подвергали нападкам, бросали их в тюрьмы, убивали, стремились разными способами от них избавиться. И все же они шли вперед, эти немногие избранники, пусть незаметно, прибегая к хитростям, принося жертвы и тем самым увлекая за собой, принуждая массы делать крохотные шаги вперед.

Честолюбивые и ограниченные, пользуясь косностью и глупостью большинства, старались сохранить отжившие институты и формы жизни. Но Французская революция внесла свежую струю воздуха в этот затхлый мир, и Наполеон, завершивший революцию, готовился окончательно вымести из своей империи все, что считал нежизнеспособным.