Довольный своей маленькой хитростью и тем, как ловко он притворился спящим, Гойя этой ночью спал хорошо.

Проснувшись утром, он с ужасом заметил, что опять потерял слух, опять – на этот раз уже окончательно – заключен в темницу глухоты. Со злобой и в то же время с радостью подумал он, что последними звуками, которые ему суждено было услышать в этом мире, стали слова Каэтаны и что это его заслуга: он хитростью вырвал у нее это признание.

Настал час, когда она обычно приходила к нему. Он подошел к окну, окинул взглядом двор, открыл дверь, выглянул в коридор, ведь шагов ее он слышать не мог. Прошло полчаса. Она явно уже не придет. Неужели после всего, что она ему сказала, она могла уехать со своим франтом?

Пришел Пераль, предложил ему пообедать вместе.

– Донья Каэтана уже уехала? – как можно равнодушнее спросил Гойя.

– А разве она не простилась с вами? – удивился Пераль. – Ведь она пошла прощаться с вами.

После обеда они долго беседовали. Гойя раздражался, оттого что Пераль каждый раз, прежде чем написать фразу, усердно пытался добиться от него, чтобы он прочел ее по губам. Он стыдился своей болезни, пристально всматривался в лицо Пераля, которое уже так хорошо изучил, в поисках признаков злорадства, и хотя не находил их, все же не верил в его искренность. Теперь он невольно будет каждого подозревать в неискренности, и люди будут считать его сварливым стариком, человеконенавистником, а он совсем не такой, он всегда любил шумное веселое общество, охотно делился и радостью, и болью, но теперь эта проклятая глухота сделает его еще и немым.

Пераль нарисовал ему внутреннее строение уха и попытался объяснить ему, в чем состоит его болезнь. Надежды на исцеление немного, сказал он, и ему следовало бы выучить язык глухонемых. Один француз, некий доктор де Л’Эпе[111], разработал неплохой метод; в Кадисе многие уже овладели им, и было бы разумно поскорее начать упражнение.

– Да, – мрачно ответил Гойя, – теперь мое место – среди убогих калек, среди глухонемых. В обществе нормальных людей мое присутствие нежелательно.

Беспомощные утешения и снадобья врача только усугубляли его душевные муки, показывая ему, какие страшные страдания ждут его в этом жестоком, безмолвном мире. Суждено ли ему еще когда-нибудь обладать женщиной? Он привык не только получать, но и давать; теперь же он никогда не избавится от парализующего волю чувства, что женщина снисходит к нему, калеке, лишь из жалости. О, демоны придумали для него страшную кару за то, что он принес в жертву порочной страсти своего ребенка, а потом готов был отречься и от своего искусства.

– Скажите, в чем же истинная причина моей болезни? – спросил он вдруг Пераля.

Тот ожидал этого вопроса, боялся его и все же обрадовался ему. Он уже давно составил себе отчетливую картину болезни Гойи и после этого ужасного приступа задумался, не открыть ли ему всю правду. Его одолевали сомнения. Он восхищался искусством Гойи, любил его яркий, бурный характер, завидовал его дару привлекать к себе людей, его вере в свое счастье, его непоколебимой уверенности в себе, и теперь, когда наконец и этот человек получил удар судьбы, развеявший миф о его неуязвимости, он испытал чувство удовлетворения. Если он откроет Гойе беспощадную правду, он и в самом деле сделает это из желания исполнить свой долг человека, врача и друга или это будет всего лишь неосознанное стремление отомстить раздражающему его баловню судьбы, спрашивал он себя.

Но теперь, когда Гойя сам спросил его об этом, он отбросил сомнения и приступил к болезненной операции.

– Источник вашей болезни находится в мозгу, – начал он, тщательно подбирая слова и стараясь произносить их как можно отчетливее. – Постепенное отмирание слуха произошло в мозгу. Причиной тому могла стать венерическая болезнь, перенесенная вами или одним из ваших предков. Благодарите судьбу, дон Франсиско, что вы лишились только слуха. В других случаях – в большинстве случаев – эта болезнь оказывается много страшнее и губительнее для мозга.

Гойя смотрел на его тонкие, выразительные губы, произносившие эти убийственные, жестокие слова. В груди его разразилась буря. «Он хочет отравить тебя, этот душегуб, – думал он, – своим коварным, хитроумным, незаметным способом, как отравил герцога. Но он прав: я схожу с ума, я уже спятил. Он просто подтверждает мои собственные мысли, облекая их в свои ученые речи: мой мозг заколдован, осквернен, отравлен грехом, одержимостью».

– Вы считаете, что я сошел с ума… – произнес он тихо, со злостью, но тут же вскричал: – Что я спятил! Вы говорите: я сумасшедший! Скажите, я сумасшедший?

– Благодарите судьбу, что вы не сошли с ума, а всего-навсего стали плохо слышать, – спокойно и отчетливо ответил Пераль. – Попытайтесь понять это, дон Франсиско.

– Зачем вы лжете? – кричал Гойя. – Если я и не сошел с ума, то непременно сойду. И вы это знаете. Вы говорите, я стал плохо слышать! Вы сами видите, что это – ложь! – торжествующе произнес он, радуясь, что изобличил его. – Вы прекрасно знаете, что я не просто плохо слышу, а оглох! Напрочь, навсегда! Оглох и спятил.

– То, что вы стали плохо слышать, вселяет надежду, даже уверенность, что старая болезнь раз и навсегда оставила вас, – терпеливо продолжал убеждать его Пераль.

– Зачем вы мучаете меня? – с жалобой в голосе произнес Гойя. – Почему вы не скажете прямо: ты сошел с ума?

– Потому что не хочу лгать, – ответил Пераль.

За этим объяснением последовало еще несколько откровенных и необычных разговоров. Дон Хоакин то утешал своего пациента, то посмеивался над ним, и Гойе это, судя по всему, нравилось; он то благодарил Пераля за его заботу о нем, то старался его уязвить.

– Даже в своем несчастье вы счастливей других, – писал ему, например, доктор Пераль. – Другим приходится таить в себе свои опасные чувства, держать их взаперти, и порой эти чувства все же вырываются наружу, разрушив стены разума. Вы же, дон Франсиско, можете изобразить их. Вы очищаете душу и плоть, перенося ваши сомнения и терзания на полотно.

– Вы хотели бы поменяться со мной местами, доктор? – спрашивал Гойя, язвительно ухмыляясь. – Вам хотелось бы «плохо слышать», а взамен обладать способностью избавляться от сомнений и терзаний, перенося их на полотно?

Такого рода шутки стали в их разговорах привычным делом. Но однажды, не выдержав бремени своего страдания, Гойя схватил Пераля за руку и уронил свою львиную голову на грудь врага; его всего трясло, ему необходимо было хоть на мгновение почувствовать поддержку человека, который его понимал, и хотя они никогда не говорили о Каэтане, он был уверен: враг понимал его и в этом.

Временами, оставаясь наедине с самим собой и представляя картину своей дальнейшей жизни, он и в самом деле словно терял рассудок от боли. В обществе он будет то кричать, то шептать, не в силах соразмерить громкость голоса с тем, что говорит, часто будет произносить вслух то, что хотел лишь подумать, будет ловить на себе изумленные взгляды, станет неуверенным и подозрительным. Для него, гордого человека, была невыносима мысль о том, что у одних он отныне будет вызывать жалость, а у других глумливый смех. Конечно, Пераль прав: все это неминуемо приведет его к сумасшествию.

Ему хотелось с кем-нибудь поделиться мыслью о том, что его глухота – не что иное, как Божья кара. Но если он скажет это на исповеди, он не услышит ответа священника, а Пераль сочтет его слова лишним доказательством его слабоумия.

Пераль – необыкновенно умный врач, он видит его насквозь и, несомненно, давно уже знает, что он сумасшедший. И это правда. Сколько приступов ярости и безумия случалось с ним за последние годы! Сколько призраков и демонов видел он, можно сказать, наяву, он один, и никто из тех, кто был рядом! И так было, когда он еще слышал этот мир, его голоса и звуки; что же будет теперь, когда вокруг него разверзся ад безмолвия?