Присутствие в городе герцогини Альбы, знаменитейшей женщины Испании, волновало жителей Кадиса, все добивались ее внимания. Герцогиня носила траур, и это был для нее удобный повод оградить себя от назойливых визитеров.

Франсиско с усмешкой наблюдал, как слетала спесь с гордых граждан Кадиса перед доньей Каэтаной. Особенное удовольствие ему доставил своей робостью и неуверенностью храбрый, ученый и невозмутимый сеньор Себастьян Мартинес.

Он несколько раз навещал Гойю в Каса де Аро под предлогом обсуждения вопросов, связанных с картинами для оратория Санта-Куэва. Франсиско вынужден был представить его герцогине. Сеньора Мартинеса принимали при дворе, многие вельможи добивались его благосклонности, несметные богатства и слава отважного купца-морехода делали его, жилистого, некрасивого мужчину, привлекательным в глазах многих женщин. Ходило немало слухов о диких оргиях, которые он якобы позволял себе время от времени. Донья Каэтана в первое же мгновение внушила ему мальчишескую, романтическую страсть, и когда он, избалованный женским вниманием и, по обыкновению, очень сдержанный, обращался к ней, глаза его загорались лихорадочным блеском, а сухое лицо заливала краска смущения. Каэтану это забавляло, она говорила с ним приветливым тоном, в котором звучало свойственное лишь ей одной едва уловимое высокомерие. Умудренный жизненным опытом, сеньор Мартинес, скорее всего, понимал, что он для нее не более чем игрушка, паяц. И все же, несмотря на его купеческую гордость, очевидно, именно эта естественная врожденная надменность грандессы была для него привлекательнее всего.

Гойя, злорадно ухмыльнувшись, сказал Каэтане, что, когда этот сушеный капер-авантюрист удостаивается чести говорить с ней, он наверняка благоговейно перебирает в уме все ее древние гордые титулы и даты сражений, выигранных ее предком, грозным фельдмаршалом.

Он работал над картинами для оратория Санта-Куэва быстро и ловко, без особой охоты, но не без фантазии. Уже к концу второй недели он смог сообщить сеньору Мартинесу, что картины готовы.

Сеньор Мартинес внимательно изучил товар, оцененный в восемнадцать тысяч реалов, и со знанием дела похвалил работу.

– Только вы, господин первый живописец, могли изобразить толпу такой застывшей и в то же время такой живой, – сказал он, стоя перед «Насыщением пяти тысяч».

А глядя на «Тайную вечерю», заявил:

– Только Франсиско Гойя мог позволить себе отогнать апостолов от стола. Как они бросились наземь, в ужасе от слов Господа – это совершенно новый взгляд на сюжет, в этом есть что-то бунтарское. Если бы это не были вы, можно было бы сказать даже – крамольное, – хихикнул он.

Потом, чрезвычайно довольный, льстиво, лукаво улыбаясь, он осведомился, не будет ли все же у господина первого живописца времени и охоты написать портрет Себастьяна Мартинеса, кадисского купца; как известно дону Франсиско, его флот выйдет в море не ранее чем на следующей неделе.

– Не знаю, будет ли у меня в ближайшие дни охота работать, – сухо ответил Франсиско. – Я приехал сюда отдыхать.

– Какая цена могла бы побудить вас прервать ваш отдых на два-три дня? – спросил сеньор Мартинес.

– Двадцать пять тысяч реалов, – не задумываясь ответил Гойя и сам удивился своей дерзости.

– Согласен, – так же не задумываясь ответил сеньор Мартинес.

И тут же робко, нерешительно спросил, смеет ли он просить о чести пригласить герцогиню и его в свой дом на маленькое торжество. Поводов для праздника более чем достаточно: картины для Санта-Куэва готовы, он вошел с господином первым живописцем в деловые сношения, свел знакомство с герцогиней; наконец, он готов во славу Испании прорвать английскую блокаду и повести свои корабли в Америку.

– Plus ultra, – хихикнул он, – все дальше.

Гойя сухо ответил, что не уполномочен принимать приглашения за герцогиню. Впрочем, он знает, что у ее светлости уже есть планы на следующие две недели, а к тому времени сеньор Мартинес, надо полагать, будет уже в плавании.

Сеньор Мартинес помолчал немного; на его пергаментном лице отразилась напряженная работа мысли. Если он удостоится радости и чести принимать донью Каэтану и дона Франсиско под своим купеческим кровом, продолжил он затем, то готов отказаться от командования своей флотилией и отправить ее в море одну. Гойя опешил.

– Поговорите с герцогиней сами, – посоветовал он, пожав плечами.

В кругу близких друзей, в присутствии доньи Каэтаны зашла речь о намерении сеньора Мартинеса отказаться от участия в плавании ради возможности устроить вечер в честь герцогини.

– Для женщины должно быть неприятно всюду возбуждать вожделение, куда бы она ни пришла, – с явным неодобрением заметил Кинтана.

– Вы еще очень молоды, сеньор, – возразила герцогиня.

Из уважения к трауру доньи Каэтаны сеньор Мартинес пригласил лишь очень немногих гостей. Интересней всех Гойе показался некий господин, которого хозяин представил как сеньора Бахера, корабельщика из Малаги, своего близкого друга и компаньона. Однако акцент незнакомца не оставлял сомнений в его английском происхождении. Вероятно, он был офицером английской эскадры, блокировавшей город; эти господа охотно посещали Кадис, сменив мундир на штатское платье. Позже, во время приема, Гойя, к своему удивлению, узнал, что дальновидный и предприимчивый сеньор Мартинес обеспечил безопасный выход из порта своей флотилии посредством негласной сделки с английскими офицерами, и это его развеселило.

Среди приглашенных был и дон Мигель. Он с большой симпатией относился к сеньору Мартинесу, ценил его рвение в изучении истории искусств и передовые взгляды. Кинтана же не пришел: он не мог простить Себастьяну Мартинесу, что тот ради красивого женского личика отказался от такого важного патриотического начинания, как сопровождение своих кораблей в Америку.

Обычно такой уверенный в себе, Себастьян Мартинес старался и в этот вечер сохранять свою купеческую сдержанность. Он, как того требовали приличия, уделил герцогине лишь чуть больше внимания, чем остальным гостям, но не в силах был запретить себе то и дело устремлять на нее молящий, восторженный взгляд.

Дон Мигель вовлек его в обстоятельный разговор на антикварные темы. Он обнаружил в библиотеке сеньора Мартинеса старинные издания книг, небезупречных с точки зрения церкви.

– Будьте осторожны, сеньор Мартинес: такой просвещенный и богатый человек, как вы, – большой соблазн для господ инквизиторов, – пошутил он.

– Мои корабли прорвали блокаду англичан, – ответил со скромной гордостью сеньор Мартинес. – Думаю, я смогу провести мои книги и взгляды по опасному фарватеру Святой инквизиции.

Герцогиня и Гойя ожидали, что после ужина гости, по обыкновению, рассядутся за игорными столами. Но сеньор Мартинес приготовил им сюрприз.

– Вы позволите пригласить вас в театральный зал, донья Каэтана? – обратился он к своей гостье. – Для вас будет танцевать Серафина.

– Серафина? – искренне удивилась Альба.

Серафина была знаменитейшая танцовщица Испании. Народ боготворил ее, потому что она принесла ему славную победу. Кардиналу-примасу в Толедо поступило множество жалоб, большей частью от иностранных князей церкви, на то, что в благочестивой Испании в ходу такие непристойные и распутные танцы, как фанданго и болеро. В конце концов кардинал созвал консисторию, чтобы рассмотреть вопрос о возможном запрете этих танцев. Архиепископ Севильский, опасаясь недовольства народа, особенно в Андалусии, предложил досточтимым судьям сначала собственными глазами посмотреть на упомянутые танцы. Серафина и ее партнер Пабло, выступив перед консисторией, исполнили их так, что прелаты едва сами не пустились в пляс, и фанданго не был запрещен.

Однако вскоре после этого Серафина исчезла. Говорили, будто она вышла замуж; во всяком случае, публично она не танцевала уже два или три года.

– Серафина? – повторила приятно удивленная Альба. – Та самая?

– Да, – ответил сеньор Мартинес. – Она теперь живет в Хересе. Ее муж – мой тамошний управляющий Варгас. Нелегко было уговорить сеньору Варгас выступить перед чужими людьми. Но для вашей светлости она станцует.

Все перешли в театральный зал. Он был искусно преображен таким образом, что напоминал помещения, в которых обыкновенно выступали народные танцоры. Нарядный, богатый интерьер превратился запущенную, замызганную гостиную некогда роскошного, но обнищавшего мавританского дома. Пол был устлан дорогими, но ветхими, заплатанными коврами, стены затянуты грязным белым полотном, потолок пестрел красными и золотистыми арабесками. Несколько убогих деревянных стульев дополняли убранство комнаты, скудно освещаемой немногими свечами и плошками.

Гости расселись, и со сцены, из-за закрытого завеса, послышался резкий, зажигательный стук кастаньет. Занавес поднялся, открыв взорам примитивно написанный андалусский пейзаж. В углу на табурете одиноко сидел гитарист. Звук кастаньет усилился, слева из-за кулис появился махо, справа – маха. Они устремились навстречу друг другу – любовники, вновь встретившиеся после долгой разлуки. Их пестрые наряды, сшитые из самой дешевой ткани, были щедро украшены золотыми и серебряными блестками. Штаны юноши и юбка Серафины плотно облегали их бедра. Короткая юбка из тонкой материи расширялась книзу. Не обращая внимания на зрителей, неотрывно глядя друг на друга, они сближались в танце с поднятыми руками.

Слышен был по-прежнему один лишь тихий, страстный стук кастаньет. Но вот танцоры подошли вплотную друг к другу. Она вдруг отпрянула, попятилась в танце назад, с раскинутыми руками, он устремился за ней, двигаясь то быстрее, то медленнее. Это была уже скорее пантомима, чем танец, они смотрели то друг на друга, то в землю. Она продолжала отступать, постепенно замедляя шаг, маня и дразня его; он преследовал ее, пока еще робко, но все более распаляясь страстью. Она неожиданно двинулась ему навстречу. Кастаньеты грянули громче, зазвенела гитара, вступил маленький невидимый оркестр, танцоры сошлись, их одежды соприкасались, лица сблизились. Вдруг музыка оборвалась посреди такта, смолкли кастаньеты, танцоры застыли как вкопанные. Пауза продлилась всего несколько секунд, но показалась вечностью.

Потом снова заиграла гитара, по телу Серафины пробежала дрожь, медленно очнулась она от оцепенения, отступила назад, вновь подалась вперед. Ожил и ее партнер. Он пылко бросился к ней. Она медленно, нежно поплыла ему навстречу. Движения их стали резче, взгляды призывнее, каждый мускул дрожал от страсти. Вот они с закрытыми глазами пошли друг к другу, но в последний миг снова отпрянули. И снова – дикая, возбуждающая, бесстыдная пауза.

Потом они разошлись, скрылись за кулисами, и зрители поняли, что сейчас последует та самая сцена, которой фанданго обязан Андалусии, знаменитый сольный танец, происхождение которого, вероятно, связано с цыганами и с Древним Востоком, танец, принесший всенародную славу Серафине, а до нее еще многим другим танцовщицам.

И вот она выходит на сцену, на этот раз одна и без кастаньет. Но из-за кулис доносятся ритмичный, монотонный стук каблуков и хлопанье в ладоши, а низкий, глухой голос поет незамысловатую, банальную песню на нестареющую, вечно волнующую тему:

Вскоре и слова как будто растворились в музыке, в этом ритмичном, монотонном, почти жалобном вокализе, медленном, но диком и страстном. Таким же медленным, диким и страстным был и танец махи, с такими одинаковыми и в то же время такими разными движениями, танец спокойный и неистовый; она танцевала всем телом, как бы показывая своему любовнику, сколько наслаждения, сколько жгучей, дикой радости может дать это тело.

Зрители смотрели как завороженные. Монотонный, дикий стук каблуков волновал кровь, но они сидели неподвижно, точно окаменев. На сцене не происходило ничего непристойного, не видно было никакой наготы, но при этом у них на глазах с необыкновенным целомудрием со всей отчетливостью была показана самая естественная из страстей, томление плоти, которое находит разрешение в ритме.

Зрители не раз видели этот танец, но никто не исполнял его с таким потрясающим мастерством. С видом знатоков восторженно следили ученый Мигель и начитанный Мартинес за виртуозно и самоотверженно танцующей Серафиной. Вот таких женщин римляне вывозили из распутного Гадеса[104], чтобы те у них на родине развлекали своими плясками искушенных во всех пороках сенаторов и банкиров. Таких женщин Отцы Церкви, исполненные священного гнева, когда-то сравнивали с пляшущей дочерью Иродиады[105], и нет оснований не верить старинному преданию, согласно которому не кто иной, как танцовщица Телетуза из Гадеса, позировала скульптору, создавшему Венеру Каллипигу[106].

Серафина танцевала, позабыв обо всем на свете, с непроницаемым лицом, с врожденной и заученной исступленной страстью. Монотонный стук каблуков и пение за кулисами становились все громче и яростней. И вдруг этот аккомпанемент подхватили зрители. Они хлопали в ладоши, гранды и богачи, топали в такт ногами, кричали «оле», и даже друг и компаньон сеньора Мартинеса, английский офицер, быстро оправившись от шока, тоже принялся топать и кричать «оле». А танец между тем продолжался. Серафина, почти не сходя с места, поворачивалась к зрителям то спиной, то лицом, то боком, по телу ее все чаще пробегала дрожь, вскинутые вверх руки ее конвульсивно подергивались; затем вдруг снова наступала пауза, и она на несколько мгновений замирала, а вместе с ней и зрители. Потом был жгуче-страстный, пышущий жаром, почти невыносимый финал, который, казалось, раскалил воздух в зале.

Соло закончилось, и парный танец-пантомима продолжился, только теперь в бешеном темпе, калейдоскоп извечного любовного поединка – робость, томление, мрачная решимость, новый испуг, растущее вожделение, согласие, утоление страсти, освобождение, сладкая истома, ленивый покой.

В танце не было ничего пошлого, ничего фривольного, он был проникнут дикой, убедительной серьезностью. Именно так восприняли его зрители и сами отдались этой всепоглощающей стихии. Нет искусства, способного лучше передать то, что чувствовали и переживали испанцы, чем эта песня-речитатив с ее простой, нестареющей правдой, эта музыка, вернее, это причудливое, оглушающее и захватывающее сочетание звуков. Перед лицом этого танца трезвое, расчетливое мышление, докучливая логика словно растворялись, здесь нужно было только смотреть и слушать, здесь невозможно было не унестись куда-то вдаль вместе с этим потоком звуков, с этим вихрем движений.

Герцогиня Альба испытывала то же, что и остальные. Сама того не замечая, она отстукивала ритм своими туфельками с высокими каблуками, выкрикивала резким, детским голосом «оле», закрывала глаза, не в силах больше выносить эту обжигающе-сладкую муку.

Тяжелое лицо Франсиско было задумчиво, серьезно, почти бесстрастно, как лица танцующих. Много смутных чувств теснилось в его груди, не воплощаясь в конкретные мысли. Взгляд его был прикован к этому андалусскому болеро, или как еще назывался этот танец; в душе же он танцевал свою родную арагонскую хоту, эту почти воинственную пляску, в которой мужчина и женщина грозно противостоят друг другу, жесткую и беспощадную, исполненную сдержанной страсти. Он часто танцевал так, выпрямившись, расправив плечи, словно идя на битву, как того требовал танец. И сейчас вместе с другими он хлопал в такт своими крепкими ладонями и громко кричал «оле».

Но вот танец закончился. Танцоры, так и не прикоснувшись друг к другу, прожили сами и заставили зрителей прожить все этапы земной любви. Обнявшись, они отступили вглубь сцены, и занавес упал. Музыка смолкла. Зрители замерли, изнуренные, выгоревшие внутри.

– Я счастлив, ваше превосходительство, что смог доставить вам удовольствие, – обратился сеньор Мартинес к Гойе.

Но в его словах тот услышал некую скрытую нотку, которая его разозлила. Ему стало досадно, что у него все написано на лице, что он не смог скрыть, как сильно поразила его воображение Серафина. Наверняка и Каэтана заметила своим быстрым, цепким взглядом, что творится у него на душе.

И она не замедлила подтвердить его догадку:

– Такого мужчину, как вы, Серафина не могла оставить равнодушным. Вы пользуетесь огромной популярностью в Кадисе, дон Франсиско. Если сеньор Мартинес сумел уговорить ее танцевать для меня, то, уж верно, сможет подвигнуть ее и на то, чтобы она оказала любезность и вам.

– Портрет Серафины, ваше превосходительство, вам, несомненно, было бы писать приятнее, чем портрет старого купца, – подхватил сеньор Мартинес. – Сеньора Варгас почла бы за честь позировать вам. Особенно если бы вы согласились продать этот портрет мне. Я ведь вам, кажется, уже говорил, что сеньор Варгас – мой поверенный в делах в Хересе?

Пришла Серафина. Ее осыпали похвалами и галантными комплиментами. Она благодарила своих зрителей спокойно, приветливо, но без улыбки: она привыкла к поклонению.

Гойя не произносил ни слова, он просто не сводил с нее глаз. Наконец она обратилась и к нему:

– Как долго вы пробудете в Кадисе, господин первый живописец?

– Не знаю, – ответил он. – Может, неделю-другую. Потом я буду еще некоторое время поблизости, в Санлукаре.

– Я тоже живу недалеко от Кадиса, в Хересе. Я собиралась устроить прием в парадной спальне поздней осенью, но сегодня решила сделать это раньше. Надеюсь, что и вы меня навестите.

В этих краях существовала традиция: более или менее богатые женщины ежегодно, сказавшись больными, на неделю или на две ложились в постель, с тем чтобы друзья и знакомые баловали их, навещали с подарками; роскошная, только для этой цели предназначенная кровать была частью приданого каждой уважающей себя девушки.